Марк Зайчик

ЗНАЧАЩИЕ ЭПИЗОДЫ

Когда вылетали днем из аэропорта в Лоде, то было жарко. Не так уж все пылало, чтобы нестерпимо, но выйдя из машины сына, у приземистого здания аэропорта он с некоторой опаской оглядел свой пиджак из легкого темного материала, мол, зачем он мне и что с ним теперь делать?

Была первая неделя октября и ничего неожиданного в этой погоде для Бори не было. Он сильно привык к температурам воздуха местного климата за годы жизни здесь.

Жена его была весела, говорлива, глаза сверкали, ее радовало предстоящее путешествие, хотя всякий раз услышав слово "Пулково" - так называлась их авиакомпания - она начинала спрашивать: "А что, на Эль-Аль было билеты не купить? Или ты экономишь? Ведь рухнем вниз с этими русскими самолетами, вон все время говорят по радио о них... Уж говорено-переговорено".

Как раз был период времени, когда терпели крушения падая на землю самолеты разных стран, но российские, особенно часто. Или так передавали по радио и телевизору про эти падения и таким обрахом воспринимали передаваемое обычные люди, читающие с утра газеты, слушающие и смотрящие ТВ во всем мире, точно неизвестно. Жена борина и ее подруги думали тогда так , в направлении, крушений русских самолетов, и переубедить их было невозможно. Никто и не убеждал их ни в чем. Она была небольшой по росту женщиной. А подруги ее были разные, кто-то из них была невысокой, а кто-то - очень высокой, все они были разные женщины по сути, хотя в чем-то и сходные. Не будем углубляться в эту тему здесь.

Боря не отвечал ей, отводил глаза и ковылял вперед, толкая перед собой коляску с чемоданами - она всегда брала с собою очень много вещей, даже когда ехала на день-два. И чем более она была оживлена, тем более брала с собою вещей. Собственницей жена не была, наоборот, но вот на поездках совершенно ломалась. Глагол "экономить" - был для нее ругательством.

По поводу Эльдада они договорились с дочками, что те по очереди будут приходить, что-нибудь готовить ему и присматривать, быть начеку. Боря совсем не волновался за сына, почти совсем не волновался.

Сейчас ему и жене предстояли 10 дней за границей, на северо-западе Европы, погоду предсказывали в Питере минус два, максимум ноль, что было еще одной причиной для максимальных штормовых сборов. Еще были подарки от сестер и прочее такое, набралось килограмм под 47-мь, как показали потом красные цифры с неровными боками на экране электронных весов у приемщицы - пригожей девушки в пиджачке и с шелковой косынкой, исполненной в бело-голубом национальном цвете.

Они отстояли с женою очередь на общую проверку, потом сдали багаж вышеуказанной девице с неподвижным торсом, большим алым ртом и легким пепельным волосом и пошли налегке на паспортный контроль на второй этаж. Народа было непривычно мало вокруг. Чем это объяснить Боря не знал и не желал. Еще и об этом думать он не хотел.

Третьего дня, подав заявление об отпуске, он встретил на улице возле работы старого знакомого, по имени Алтер, что означает в буквальном переводе "старик" и тот посмеиваясь сказал Боре, что "можно, конечно, переиграть все, сказать наоборот, но вряд ли от этого будет толк". Боря прекрасно знал о чем идет речь, но не отреагировал никак на эти слова. "Не будет и не будет, посторонись Алтер, дай машине выехать", - сказал он ему, тронув парня за плечо рукой. Японский автомобиль популярной фирмы проехал мимо них со стоянки, задев правым пылающим от жары крылом портфель Бори. Шофер сделал протестующий жест рукой, что-то сказал, но его было не слышно и он уехал, взяв излишне крутой поворот своим легким от гидравлики рулем, плюяясь от людского равнодушия и сглаза.

- Тебя это конечно не занимает? - спросил Алтер. Он был страховым агентом по профессии, считал себя знатоком человеческих душ и наверное был таковым, потому что часто угадывал те или иные поступки. Борю эти достоинства "старика" не впечатляли. Он относился к ним вяло и никогда не восхищался "попаданиям" того в цель. "Я сам так могу", - думал Боря, с любопытством поглядывая на одновременно хищный и простоватый профиль собеседника. Лукавое простодушие Алтера удивляло его.

- Занимает, но не очень, - ответил Боря. Алтер имел в виду ситуацию, сложившуюся с бориным сыном, который вышел на пенсию по армейской инвалидности и теперь, после шести месяцев лечения, оплаченного государством, вяло и последовательно учился на юриста. На самом деле он очень волновался за сына, переживал за него, но никогда не мог себе позволить совершить поступок, даже ради мальчика, который бы поставил под сомнение душевный строй, ажур его жизни. Слишком тяжко все это привелось в равновесие.

Если только вы понимаете о чем здесь идет речь. Если не понимаете, то и не надо, так легче всем.

Его, их мальчик пять лет назад пошел в армию и оттянул три года тяжелейшей, сложнейшей и увлекательной службы, которая научила его нескольким профессиям. Мать его не спала по ночам от переживаний за своего ребенка, который приходил домой изредка, молчал и больше спал, чем общался с родителями. Он стал жилистым, поджарым волчарой - так в борином послевоенном дворе когда-то называли самых опасных и непредсказуемых парней, которые ходили в сапогах, кепочках и шарфах поверх расстегнутых пиджаков.

Потом мальчик подписал контракт с армией и занимался неизвестно чем - родителям он не говорил. Уголовной повадки у него не было, как ее не высматривал Борис. Парень ходил в штатском, вел себя сдержанно, не плевал на тротуар, на поясе у него был пейджер (бипер). Все современно, просто, конструктивно было устроено с бориным сыном Эльдадом. Боря никогда не спрашивал его, "а что ты, Эльдад, собственно делаешь, одетый всегда в гражданское, с исчезновениями на несколько дней, с довольно большими деньгами в карманах и так далее?"

Эльдад был крепкий, не больше того, выше среднего роста молодой человек, ничем не примечательный на первый взгляд, одетый сдержанно, подстриженный никак и так далее. Иногда он ходил в очках, хотя со зрением у него все было кажется в порядке. Никакого оружия, ни огнестрельного, ни холодного, он домой не приносил никогда, машина у него была не новая и в заграничном паспорте Эльдада, однажды извлеченном матерью из его письменного стола отметок о выезде из Израиля и въезде в него не стояло. То что Эльдад постоянно ездил за границу они знали наверняка, да он и сам говорил об этом. В его речи иногда попадались такие слова как Фьюмичино, Схипсол, Копенгаген и прочее. "Хоть не Караганда", - посмеиваясь про себя думал Боря. "Я занимаюсь статистикой, папа", - говорил ему его мальчик, глядя

прямо в лицо без выражения. У Бори, как говорится, леденело сердце от этих слов. Он понимал, что его сын совершает по приказу других людей опасные поступки, против которых возможно возражает (или не возражает, но кто одобряет их?) Творец и что ничего с этим нельзя поделать. "Может быть моего мальчика пронесет мимо и он выйдет из всего без потерь", - думал Боря. Он начал молиться и захаживать в синагогу, хотя долгие годы считал себя если не атеистом, то, во всяком случае, лишним в отношениях между людьми и их наставником. Представить воочию, что его мальчик, смеявшийся беззвучно в люльке беззубым ртом, что его сдержанный мрачноватый ребенок, может без эмоций совершить что-либо необратимое с кем угодно, Борис не мог. Дальше этого Борина фантазия не распространялась.

Мимо Эльдада можно было пройти на улице не повернув к нему лица, а можно было и не пройти. Он был сероглаз и расслаблен, так во всяком случае казалось Боре. Никаких там смертельных каратистских ударов Эльдад не тренировал, только однажды Боря застал его в комнате за странной тренировкой - его мальчик, ставший ладным ловким мужчиной, падал на каменный пол своего жилища в пыльном и насыщенном солнечном луче из окна. На прямых ногах, лицом вниз, спиной вниз, с кровати, со стула, с подоконника он падал группируясь по кошачьи, на руки и на бок. Увидев отца он улыбнулся, поднялся с пола и обтер мокрые плечи в мелком мусоре полотенцем, которое висело на спинке стула. Боря смотрел на сына, вероятно, испуганно, потому что тот хрипловатым голосом сказал, что "это так, папа, разминка по утру" и зашел в ванную комнату безоговорочно щелкнув задвижкой.

Иногда у него бывали большие суммы денег и однажды он даже сменил отцу машину на новую модель. "Подарок тебе, папа", - сказал Эльдад с удовольствием и чувство любви было написано на его лице. Боря сел в машину, которая мгновенно завелась от неоконченного движения его правой кисти от себя. Звук у двигателя был сильным и мягким звуком неведанной силы. Они поехали по тенистой улице с бетонным забором разделителя движения, засаженным цветами, домой на небольшой скорости, Эльдад включил радио - музыка сопровождала их движение, застучал восточный мотив к которому Боря так и не смог привыкнуть, просто смирился, а Эльдад воспринимал как единственно возможное воспроизведение музыкального творчества. Он родился и вырос здесь, на востоке. В городе Реховот возле Ришона в Ционе.

Еще Эльдад ходил в свободные вечера учиться танцевать танго. Странная прихоть для такого дисциплинированного человека. Он никогда не водил к себе женщин и Боря все думал как он устраивается. Уроки проходили на первом этаже дешевой белостенной гостиницы, построенной за последний год у Национального музея на подъеме за бензоколонкой. Можно было ходить пешком от их дома на уроки, но Эльдад предпочитал ездить на машине. Подъезд к гостинице был дивный - крутой спуск со стеной хвойных деревьев справа, футбольное поле с переносными воротами за аккуратной сквозной оградой, резкий поворот влево, еще поворот влево и за въездом в бензоколонку еще раз влево. Здесь ищите стоянку.

В вестибюле этого нового дома всегда было много религиозных семей с детьми, которые толпились у автоматов с питьем и конфетами, попрыгивали в сандалиях, сдержанно играли.

Все хотят побыть в Иерусалиме без исключения, и старые, и малые. Буфетчик торговал чаем в пластиковых стаканах и пирожными со сладким сыром. На верхней полке в дальнем углу за спиной буфетчика пылилась бутылка вина неизвестной марки.

Коньячный напиток под названием "84", востребованный почти до дна каким-то нестандартным посетителем этого места, был под рукой у сумрачного хозяина, который по утрам готовил бутерброды с крутым яйцом. Всегда бутерброды были без майонеза, потому что в восточной кухне, ярким представителем которой был этот человек, этого пищевого инградиента не то что не знали, а даже презирали его по причине европейской чуждости.

Для того, чтобы попасть на балешник, на платное танго, надо было спуститься в узком лифте, пахнувшем краской, два этажа, купить у дерзкоглазого подростка на кассе билет за 30 шекелей и потом зайти в зал. Учительницу танца звали Ариеллой, она была высокой и худой женщиной с голой, как бы шелковой спиной, гибкая и смуглая уроженка Аргентины. Эльдад стоял навытяжку напротив нее, с задранным подбородком, стройный, складный, похожий на стрелу, движения его тела были завершены, строги, она уступала ему в танцевальном движении, в резкости, в напоре. Но была в ней танцевальная и жизненная сила с которой Эльдад справиться не мог и не желал.

Ариелла заводила музыку, то есть включала магнитофон или другой подобный предмет, воспроизводивший музыку. После паузы, секунд в шесть, Эльдад делал шаг напряженной правой ногой в легком черном башмаке, весь в черном, четкий как чертеж отличника, выпустившего успешную курсовую в самостоятельную жизнь.

Это было совсем не то танго, которое исполняли когда-то в 40-е в Питере, где были такие слова, певшиеся под аккордеон, скрипку и саксофон: "К нам приходит осень, тихими шагами..."

После нескольких шагов главной пары и остальные ученики, стоявшие широким кругом, наблюдавшие за происходящим исподволь, вступали в танцевальное действо. Это была начинающая, несколько разношерстная группа - они еще не все постигли в этом деле, не все поняли в нем. Мужчины шли вперед напористо-нежным шагом, непреклонные, очень серьезные, а потом уступали партнершам, делая это со счастьем. Та-ри-ра-ри-ра пам-пам-пам-пам... , - говорила в такт своим шагам Ариелла, но возможно она произносила и внятные испанские слова, просто так всем слышать было легче и понятнее.

Эльдад оставался на все три занятия, которые давала Ариелла в вечер. Она гордилась успехами этого парня и вслух переживала, когда он пропускал уроки - это случалось часто. Тогда Эльдада в качестве демонстратора танцевального движения сменял в паре с Ариеллой обритый наголо молодой человек со сжатым несколько манерным лицом, двигавшийся как умный манекен. У него была синяя татуировка на предплечье - изображение революционера Че Гевары - он был строен и неприступен, танцевал прекрасно. На шее его было вольно надето белое шелковое кашне. Зимой и глубокой осенью он носил шарф поверх воротника распахнутого черного пальто полы которого кружили ниже колен.

Дамы, преобладавшие на занятиях, на него косились с интересом. Похожим образом они заглядывались и на Эльдада. Одна, сложенная как струнный музыкальный инструмент, с манжетами в сборку на запястьях и белым продолговатым воротником, даже запинаясь пригласила его на чашку кофе, но он отказался, сказавшись занятым. Да это и было правдой. Потом Эльдад жалел об этом отказе. Дверь в зале подпирали стулом, чтобы не закрывалась сама и не скрипела. На этом стуле иногда сидел подросток, продающий билеты и глядел на танцы большим глазом. Свет был несильный. Потолок невысокий. Парень был в сбитых от времени и от употребления дешевых кроссовках и прятал ноги под стул.

Часам к десяти вечера приходили самые опытные и сильные танцоры, начинался бал, участие в котором считалось пропуском в высшее танцевальное общество. Женщины были знойные, умелые, сильноногие, их икры сверкали в несильном, неконцентрированном свете ламп зала. Мужчины соответствовали им, умело демонстрируя и власть, и страсть, и гибкость. Все становились смуглее к разгару ночи, хотя все и казалось здесь внешне стерильным. Но эта податливость женских талий и бедер, эта сила движения, эти почти африканские звуки музыки, эти голые женские ноги в разрезе коротких платьев...

Ариелла, конечно старалась придать всему этому некие приемлемые формы занятия. Люди все же учились танцевать здесь, не флиртовать. Владеть ситуацией было сложно даже ей.

Тем не менее, вряд ли все эти движения под музыку носили характер широкого разврата или чего-то вроде этого.

Часть женщин и мужчин возможно и надеялась на некий неодушевленный почти теоретический адюльтер, но чего там скрывать, все были уже заняты к своими зрелым годам, ходоки активно скрывали свой интерес, потому что демонстрировать его под музыку на виду у всех было не с руки. Одиночки терялись по стенам - движения взрослых людей под музыку всегда кажутся исполнителю нелепыми. По известной теории, надо предварительно, конечно, выпить, и все бы у них прошло, но большинство здесь присутствующих было категорически непьющими людьми. Известно, что есть большая категория людей, считающих, что непьющих вообще нет на свете. Их не бывает. Есть находящиеся на излечении от недуга, есть входящие в него, в недуг, есть с удовольствием живущие в нем, в недуге. Других просто нет. Возможно это и правда.

Здесь о недуге не знали. От этого так много было мятущихся, одиноких душ, хозяев неприкаянной плоти, вообще на Ближнем Востоке и в танцзале у Ариеллы, в частности. Это только одна из теорий, наверняка неверная, но к ней стоит прислушаться.

Короче вот они танцы, а вернее, аргентинский танец танго, как увлечение Эльдада, не принесшее ему практической, да и никакой другой пользы. Так считал Борис у которого несмотря на возраст все же присутствовала известная доля наивности как во взглядах так и в их проявлениях. Надо признать, что он ничего не понимал про жизнь, абсолютно ничего.

У Бори и его жены были еще две старших дочери, которые тоже жили в столице. Это были замужние зрелые дамы со своей жизнью, которая концентрировалась на детях, мужьях, молитвах (они обе были религиозны) и добрых делах, чем больше тем лучше.

Странно было бы говорить о религиозности Эльдада. Однажды он сказал отцу, что знает о существовании Бога и боится его. Неместные серые глаза юноши выказывали чувство, которое Боре было постигнуть трудно. Эльдад был очень серьезен во время этого разговора. Он не думал иронизировать.

Так вот, Санкт-Петербург. Теперь этот город назывался так. Прилетели ночью в дождь и слякоть. Перед приземлением бортпроводница, похожая на лесную тугую ягоду, сказала, что в Пулково минус два градуса мороза. "Это из-за недостатка кислорода в полете они такие, я слышала по телевизору", - сказала жена Боре.

Кажется шел снег в воздухе, но тут же таял на дороге. Обычный питерский погодный расклад. Их встречали взрослые дети родственников. Они стояли вместе с другими встречающими уже прямо за таможенными лотками и подвижными лентами, на которые прилетевшие ставили чемоданы для просмотра. Старший офицер таможенной смены безуспешно встречавших отгонял, делая движения руками, какими в деревне загоняют в сарай корову. Только он говорил не те слова. Ничего у Бори с женой запрещенного к привозу не нашли, потому что этого не было у них и чиновники не искали к тому же того, чего нет. Все таможенники в кителях бирюзового, по мнению Бори, цвета, были усаты и незлобивы.

После 28 градусов в Лоде за четыре часа до момента приземления в Питере перепад температур был все же значителен для одного рядового человека. "Никогда к этому не привыкну", - сказал Боря с удовольствием жене. Она засмеялась как человек, который все понимает и знает про мужа и его мысли.

Они вошли в город, перешагнув порог таможенного зала, поддерживая друг друга за локти, слегка. Племянник стоял в толпе, плечистый молодой человек, по питерски сдержанный, что ему кажется мешало. Он обнял Борю неловко.

Ехали по незабитому машинами шоссе в город. Боря озирался по сторонам как новичок впервые попавший в это место, как не проживший здесь когда-то 26 лет. Во тьме трудно было разобраться с этими бескрайними полями и лесами. "Куда ведет этот простор?" - спросил Боря у племянника. Тот засмеялся и сказал, что простор ведет в город Пушкин, "если точно в направлении твоей руки".

Боря неожиданно вспомнил как когда-то, лет 30 назад, ездили большой компанией в Пушкин к переводчице английской поэзии Татьяне Григорьевне Гнедич, как пили чай в ее комнате, как в кухне роняя на пол посуду, оступаясь, ходил ее муж, с которым она познакомилась в лагере и как по дороге обратно, в тамбуре электрички, несуразный громкий человек с длинными прямыми волосами, с тростью, которого звали Костя, громко читал не свои стихи. Под набегающий, ритмичный стук колес электропоезда.

Хлебный ангел, ангел снежный, ангел занятый косьбой,

Все три ангела, три ангела, кружатся над тобой,

Опускаются хлопочут, целый день снуют вокруг,

Только крылья разноцветные раскрыты на ветру.

(из стихотворения поэтессы Елены Игнатовой 1971 года)

Сейчас проехали дальше мимо какого-то поворота с псевдонеуклюжими миллиционерами в форменных тулупах и валенках с галошами. Некоторые из них были с автоматами и весь этот КПП очень напомнил Боре такой же пропускной пункт где-нибудь возле Шхема. Только возле Шхема жарче погода, да и обстановка.

Боря забыл про то, что думал до этого. Племянник смотрел на дорогу перед собой, его жена беседовала о жизни с приехавшей женщиной, играла музыка в стиле ретро в племянниковом радиоприемнике. Повернули на светофоре налево. "Еще три минуты и мы дома", - сказал племянник негромко. На повороте он свернул налево и поехали по хорошей дороге в сторону Пушкино, на север. Слева от дороги была железнодорожная насыпь, справа - широкий тротуар с рядами лиственных деревьев. Было темновато, но рассмотреть можно было и проспект, и овальную площадь, и идущую перпендикулярно дорогу к метро.

Эльдад стал армейским пенсионером по инвалидности достаточно неожиданно для всех окружающих кроме себя. Он не был ранен или что-либо в этом роде. У него просто после очередной поездки за рубеж что-то сдвинулось в душевной организации. Его тут же положили в лучшую больницу на обследование и голубоглазая врачиха с гладкими белыми руками, негромко, но уверенно сказала Боре и его жене через три тяжких для них недели, что "вашему сыну надо отдохнуть от всего, заняться каким-либо не утомительным делом и через некоторое время он сможет стать тем же кем он был"... "А лечение?" - спросила жена. "Он будет принимать таблетки и приходить на обследование, вот так", - сказала врачиха. "Что с ним?" - спросил Боря. Им никто ничего не говорил конкретно, ни командиры-начальники Эльдада, ни врачи в лечебнице.

Только успокаивали. "У него тяжелый нервный срыв, со временем пройдет надо надеяться", - сказала врачиха.

Потом к ним вышел Эльдад, почти такой же как прежде, только несколько потухший. За ним грузно шел одутловатый санитар с каким-то неясным почти славянским лицом, который нес сумку с вещами больного. Эльдад кивнул родителям, пожал руку врачихе, а на санитара посмотрел как на предмет - тот только усмехнулся. Борис захотел его ударить за эту усмешку, как будто догадался что она значит. "Вы с ним в конфликте?" - спросил Боря санитара по русски, он прекрасно разбирался в том, кто понимает этот язык, а кто не понимает. "Что вы?" - нагло удивился санитар, суетливо перешагнув большими ногами и Боре опять захотелось его ударить. Эльдад сумку из рук санитара не стал брать, а подождал пока тот ее поставит на пол и взял лишь тогда. Врачиха внимательно за всем наблюдала, что-то записывая в свой журнал скачущим непонятным почерком характерным для людей ее профессии. Санитар стоял у дверей скрестив руки на груди - он ничего и никого здесь не боялся. Он торжествовал. По русской традиции санитар был хозяином в доме людей с большой душой, главный из всех начальников.

Выражение его недалекого лица было хорошо знакомо Боре по прежней жизни в России. Эльдад, опустив голову, вышел из кабинета первым.

Дома Эльдад сразу лег в своей комнате на кровать и вышел только к вечеру, когда приехал его начальник, типичный израильский человек с душевным расположением к сочувствию. Чин его был невысок, но достаточен для этого визита.

Эльдад слушал начальника спокойно и внимательно. В конце разговора тот положил на угол стола бумажку денежного перевода, положенного на банковский счет Эльдада. Сумма была внушительная, по всем понятиям, самым скептическим. Деньги говорили о том, что никто Эльдада на службе не забывает. "Все ждут твоего возвращения", - сказал начальник. Он был вообще как=то бледноват, вероятно из-за кабинетного, сидячего образа жизни. Он пожал руку Эльдада, который по-прежнему не поднимал лица от пола. "Это часть компенсашии Эльдаду, за инвалидность, за здоровье, все что положено по закону", - быстро сказал финансовый военный человек.

Потом начальник сказал Боре, который его провожал, что лично с Эльдадом он не знаком и вообще, занимается только финансовыми делами, но "много слышал о парне и уверен, что все будет с ним хорошо. Можете гордиться своим сыном, господин Берг".

Начальник вышел из их дома, закурил на лестнице и пошел с третьего этажа пешком, кивнув Боре на прощание сочувственно, как показалось.

Боря тоже покурил на лестнице, хотя мог и делал это прекрасно и дома. Загадка болезни сына не давала ему покоя, но похоже узнать это было невозможно. Он обратил внимание, что Эльдад несколько опух, поправился за эти недели. Потом Боря сопоставил даты и впервые у него получилось, что с первого известия о болезни сына прошло 8 недель. "Ну, предположим, все эти истории с поездками, госпитализацией и диагнозом заняли неделю-две, итого два с половиной месяца на все про все", - подумал Боря.

Через пару дней дней после возвращения сына домой жена нашла на уборке в комнате Эльдада, ушедшего погулять, иллюстрированный французский журнал, выходивший в Марселе. На очень тонкой, хромовой бумаге были зафиксированы фотографии с полуодетыми девицами, нокаутированными боксерами, пьяными избитыми людьми арабского вида. На предпоследней странице был сфотографитрован крупным планом убитый выстрелом в голову человек, лежавший на спине в вестибюле гостиницы. Лицо погибшего было видно отчетливо, как и кровавая кашица на полу вблизи правого уха.

Убитый умер неожиданно для себя, судя по выражению лица он не был готов к смерти, не успел сказать последних слов, благословить прожитое время.

Для такого журнала и ситуация была как бы подстроена специально. Получалось, что это не по жизни убийство, а журнальное инсценированное преступление. Но праздником эта смерть все равно не казалась как ни старались в журнале. Свой путь умерший не совершил и умирать не научился в своей жизни.

Надпись огромными буквами над текстом гласила: "Русский офицер Анатолий С. Пименов нашел свою смерть за час до отлета на Ближний Восток. Возможно, что это самоубийство из-за неразделенной любви, но вряд ли так на самом деле, потому что выстрелов, приведших Пименова к смерти было два.

Полиция ведет энергичное расследование происшедшего". Мельче было написано, что полиция ведет расследование происшедшего и что Пименов прожил в Марселе три дня, дожидаясь своего рейса. Не было написано куда направлялся рейс Пименова. Боря, который учил французский в школе, внимательно изучил текст статьи, не отличавшийся изысками языка. "Судя по выправке и фигуре этот господин, конечно, полковник", - сказала корреспонденту девушка в регистратуре. Она искренне была огорчена этой смертью и призналась, что Пименов ей нравился во всех отношениях и как мужчина и как человек. "И как офицер, конечно, ох, эти сумасшедшие русские", - грустно добавила мадам Лаваль. Тут же демонстрировали мадам Лаваль, привлекательную женщину лет 32 с челкой, широкими губами и блестящими глазами, совсем молодыми. Загадка в мадам Лаваль была, требуя своей немедленной разгадки. Пименову было лет 37 судя по фотографии, хотя смерть, по слухам, делает людей моложе. "Турист из России Пименов умер на месте от двух выстрелов из пистолета 0,22 калибра", можно было вычитать в подзаголовке.

"Время свое он проводил в номере, ни с кем не встречался, пообедает и обратно в номер, всегда ходил в гражданском, стройный, неулыбчивый, ох, эти сумасшедшие русские, всегда вокруг них такие страсти", - рассказала со вздохом мадам Лаваль. Она повторяла знакомую Боре по какой-то книге фразу, но он никак не мог вспомнить названия ее. Боря все силился вспомнить название книги, но не вспомнил, он как в чугунную стену уперся.

Зато он почему-то вспомнил некую фразу, восточную мудрость, которую когда-то ему вздохнув сказал невзначай ходок-приятель, показав на тяжело беременную девушку, с взволнованным лицом, которая преследовала его на предмет женитьбы: "Стремясь к рассвету необходимо видеть и помнить и закат, парень".

- Все же тот русский офицер ехал на Ближний Восток-то не за развлечениями, что-то он замышлял против нас, этот Пименов, можно догадаться что, - подумал Боря. У него не было конкретного мнения по этому поводу, оно только оформлялось, рядом с тревогой.

Прочитав всю заметку еще раз, Боря вернул журнал под подушку, взбил ее ладонями и вышел в салон. Там он сел в кресло, включил телевизор и долго внимательно наблюдал кулинарную программу, как повар, рассказывая, белыми пальцами справлялся с рыбой, совершенного изгиба, варил картошечку, обсыпал ее укропом и поливал топленым сливочным маслом с крошеным чесноком, наливал водки в стаканчик, выпивал ее не демонстративным залпом... Боря тут же понял что повар русского происхождения и представляет на ТВ русский подход к еде и выпивке. Боря узнал и язык на котором повар пояснял свои действия - это был русский язык... Он покачал головой в знак одобрения и вспомнил, что надо покушать. Его обед был не сравним с телевизионным, но все же был вполне, вполне... жена старалась и умела сготовить. Вернувшийся с улицы Эльдад обедать отказался и сразу прошел в комнату, опустив голову.

Во двор племянник въезжал очень осторожно - два провала в асфальте, булыжники, лужи стянутые белесым ледком - все осталось как было с предыдущего бориного визита. Время двигалось в этом месте все-таки помедленнее, потише, чем в Иерусалиме, особенно тесными осенними утрами. Так Боря думал иногда, не настаивая на правоте этой мысли. И все равно стоит сказать, что тогда у Бори было ощущение военной метлы, прошедшейся по городу, а сейчас как-то все расслабилось, разошлось, подчистилось почти само. Но что может понять приехавший посторонний человек, что?

В салоне блочной квартиры, построенной еще при волюнтаристском правителе СССР лет за 35 до этого дня, было тесновато. На полу лежал бордовый гедеэровский ковер, настенные часы красного дерева все еще застыли на без пяти час, вероятно ночи, на полке буфета стояли фотографии любимых людей хозяев - их было несколько, вес в деревянных рамках, некоторые были отретушированы неизвестным мастером.

Стол был накрыт по стандартам лучших домов - крахмал, бокал, три алых розы

в хрустальной вазе, люстра, фотография умершей с кистью под подбородком и упавшей на щеку прядью, слезы, переживания от встречи, любовь и смысл ее...

Боря был здесь три года назад и конечно многое здесь изменилось. Умнейший, чернейший кот Пардон разжирел и разленился настолько, что вообще перестал ходить. Хозяйка квартиры носила его есть, пить и прочее. Это все Пардон требовал злым кричащим голосом. Коту по-прежнему покупали мороженой рыбки, оттаивали ее, выкладывали в миску...

Хозяйка была в черном бархатном платье до пола, выглядела замечательно. Когда обнимались при встрече Боря заметил, что ключицы и плечи ее напудрены и он понял, что почти ничего здесь не изменилось. Только вот время прошло, неясно медленно или быстро, но прошло. Сима Львовна, мать хозяйки, родная борина тетя, умерла. Эту тетку Боря очень любил, она была добрым, порядочным, тихим человеком, несколько нелепым, особеннно возле своих прытких детей. Хотя и дети эти тоже Борю не раздражали, скорее умиляли. После смерти родителей Боря считал Симу самым близким человеком из своего русского прошлого.

Жену борину российские родственники принимали с ахами, охами, восторгами особенно когда она поняла несколько фраз, сказанных в стороне. "Да, она все понимает, да что ты, милая, как смогла научиться?" - спрашивала хозяйка, внося фарфоровую миску с салатом оливье. Боря огляделся за столом и хлопнув без тоста рюмку питерской водки под названием "Флагман" сказал: "Прожила со мной почти 30 лет и научилась, она восприимчива и одарена..." . Он хотел добавить, что жена его одарена на интуитивном уровне, но подумал что этого не стоит произносить вслух и не произнес. Братание на фоне кухни и вносимых женщинами, которых было больше мужчин, блюд, продолжалось.

Все это время за окном тихо шел снег. Он не таял и все пространство двора и видный сбоку кусок перпендикулярно идущей улицы за эти 20-ть 30-ть минут стало девственно белым. Проехавшая медленно легковая машина оставила черные параллельные следы от своих колес. Прошел сильно выпивший человек, оставляя, невнятные, как свое сознание, следы. Боре даже показалось, что он шел пятками вперед, что кстати бывало в прошлом со многими его друзьями и с ним самим, вполне могло быть и сейчас с посторонним. "Почему нет? Что случилось?" - как справедливо спросил бы Борю его старый иерусалимский знакомый, резкий человек похожий на профессора.

- Иди же Боря, к столу, наконец, - сказала хозяйка. Все сидели за праздничным столом и повернув головы смотрели на Борю, как он шел к своему месту возле жены, как садился, как двигал фужером и ножом, как подливал себе водки.

- За Симу Львовну, лучшего человека из тех кого я знал и любил, - сказал Боря поднявшись. Сидели тесно и он не совсем ловко стоял со своей рюмкой. Все закивали его словам и Боря не резко подняв руку, выпил после паузы и запил водичкой. Он уже давно не морщился и не задерживал дыхание выпивая залпом водку, привычка победила инстинкт.

Муж Симы, резко сдавший за эти несколько лет, пополневший, почти потерявший контур, пожал руку Боре через стол, вытер лицо, уставившись в тарелку. Его сын, похожий на фавна человек, как его изображали глазастые живописцы в долгое безвременье предыдущего века, вложил в руку отца салфетку. Все это было конечно грустно, грустно, невыносимо сладко.

Боря обратил внимание, что жена его внедрилась в эту жизнь, активно слушала соседок, охала, кивала, улыбалась, вставляла русские слова. "Не может быть, - говорила она, - ужас, прелесть, мне не холодно, у вас так уютно..." Боря слушал все это не без известного потрясения.

"А вот по телевизору говорят, что у вас Бог знает что делается, камикадзе на камикадзе, злодей на злодее, так и шастают твари, жить невозможно...?" - спросила Катя, ее соседка справа. Это жене было переварить сложно и она обернулась к Боре. Тот перевел и объяснил как мог и она охотно стала объяснять, что "конечно неприятно, но ко всему можно привыкнуть, и не так уж это и страшно, но, конечно, война, война, - вздох, - что делать?"

Тема эту жену не интересовала, она ее обходила всегда, даже дома и она постаралась перейти на то, что было ей любезно - музеи, выставки, театр, балет, магазин готовой одежды, бельевой отдел, бижутерия. украшения, керамика, фарфор. И фаянс, конечно. Не забыла она фаянс, не могла забыть.

- Есть, все есть, - уверенно ответила ей соседка слева, - хоть ложкой хлебай этого всего, только время и здоровье.

Муж хозяйки и двое других мужчин вышли покурить в кухню у открытого окна. Боря вышел с ними. Муж курил папиросы "Беломор", мужчины достали местные сигареты - Боря разглядел на пачке профиль царя Петра Первого. Открыли форточку, но синий густой дым вытягивался медленно, хотя сразу стало холодно и сыро в кухне. Хозяйка, доставшая из холодильника блюдо с рыбой, поводила рукой перед собою со словами "ух, как надымили, не продохнуть, да уж курите там", повернулась выйти обратно и Боря опять залюбовался ее спиной. "Какое произведение", - подумал он конкретно. Хозяин обсуждал политическую проблему в московской думе с одним из куривших, который оказался сыном двоюродной бориной сестры. "Я не узнал вас", - сказал Боря сыну двоюродной сестры, мягкому в локтях и кистях человеку с руками и повадками карточного игрока. Был в Бориной жизни период, когда он наблюдал с близкого расстояния деятельность людей этих увлекательных устремлений, но так и не стал одним из них - вероятно не хватило дарования. "А вы не изменились совсем за эти годы", - сказал сын двоюродной сестры. "Это тебе так кажется потому, что ты видел Бориса, когда он уже был взрослым, а ты маленьким, взрослые люди изменяются медленно", - объяснил хозяин. Он был глубокомысленным человеком. Сейчас его душа металась вперед и назад в оболочке грудной клетки, проявляя признаки возбуждения.

- Что поделывает ваш сын? Он уже отслужил? - спросил сын двоюродной сестры.

- Он уже давно отслужил армию, работает, учится, все как обычно, - привычно ответил Боря.

- А кто он по профессии? - спросил сын двоюродной сестры.

- Он - бухгалтер, - сказал Боря. Хозяин взглянул на него, но ничего не сказал. "Если быть обладателем такой спины, (Боря имел здесь в виду спину двоюродной сестры) то можно и не говорить, хотя замечать надо все, сечь ситуацию", - подумал Боря про родственника. Тот расслабленно посматривал на него, будучи уже выпившим водки "Флагман" сверх меры.

Боря вспомнил, что в его детстве в их коммуналке жила соседка Нюра, прямоплечая, костистая женщина, с темноватым лицом, просидевшая на коммунальной кухне все 60-е годы и разглядывавшая телевизор вместе с ним. Иногда, очень часто она рассуждала на национальные темы, на темы политики, думала вслух о войне. Никогда о смерти, никогда. Однажды сказала о муже, который пришел с фронта на суточную побывку и сказал ей, выпив стакан: "Я, Нюра, живым немцу не дамся, я подорву себя с ним", - и показал мне, Боренька, гранату, с ребрышками, тяжеленькую". Где-то она все это высмотрела в советском фильме, потому что муж ее попал под поезд, выпив лишнего с получки. Дело было под Ленинградом еще до войны, так что ее рассказ не сходился с действительностью, хотя и был трагичен и даже грустен. Но ребенку, каковым был Боря, он проходил запросто. Нюра конечно, приколдовывала, брызгая водой с кисти старой руки, пару раз Боря заставал ее бормочущую странные речи возле окошка с проложенной между рамами серой ватой, но что - он не слышал, не мог вспомнить никак.

Он хотел поговорить о Нюре, но здесь ее никто не знал, ни один человек .

За столом шли оживленные рассказы о жизни и существовании. "Как вам Петербург, Сарит? - спросила Катя. Она что-то покашливала, похудела, выглядела не очень хорошо, желто-зеленые глаза ее сильно блестели.

Жена борина осмотрелась по сторонам, нашла мужа и спросила его глазами "как сказать-то?" "Так и скажи", - ответил муж тоже глазами, - "как есть". "Мне очень и очень нравится, хотя я так мало видела. Только длинная дорога", - сказала жена. Катя покачала головой, что "да, дорога длинная, конечно" и посмотрела на Борю, сделав такое лицо, что "баба у тебя что надо, парень". Боря выпил еще порцию "флагмана" с хозяином и сыном двоюродной сестры, жена смотрела на него с веселым удивлением. Боря заметил морщины на шее, вокруг ее глаз и углов большого рта, а ведь когда-то какие были страсти, какие бои вокруг всего этого женского добра, какие горели, казалось, негасимые костры, и совсем недавно.

"Вот оно время-то, вот оно в руке, бьется, вот оно сильнее всего, движется во все стороны, живое, исходит сутью между пальцев, похожее на рыбу в сети курчавого зубастого средиземноморца, возьми, Боря, останови его, задержи... куда там! куда тебе! Скажи спасибо, что жив, что видишь еше все, слышишь. Многого ведь и не надо, что с ним делать со многим? А!"

- Я купила разговорник перед отъездом, где он, ты его не убрал, Борис? - спросила Яара-Сарит мужа. Боря сказал, что не видел и не трогал никакой разговорник, "он мне не нужен, да и тебе тоже, не нужен".

- Имя у вас такое, необычное, это не от Сары ли будет? - расслышал Боря не праздный вопрос справа от себя.

Жена явно не поняла смысла фразы, поглядела на него и он ответил за нее без вызова и нерва, но все же чуть быстрее, чем нужно "нет, не от Сары, Сарит - это Сарит, а Сара - это Сара". Она назвалась здесь так, второй частью своего имени, посчитав, что так будет всем понятней.

Спросивший хозяин взглянул на него с досадой и интересом "во, мол, какой ты прыткий-то, все контролируешь", но продолжать тему не стал. Боря же вспомнил некую фразу, которую обронил ему религиозный мужчина средних лет, поджарый, сдержанный, с блеклым взглядом голубых глаз, очень походивший на его покойного отца. Дело было в парикмахерской на углу улицы Бар-Илан в самом сердце ортодоксального района Иерусалима. Парикмахер, восточный человек, по имени Авраам, стилистически веселый зубоскал в широченных брюках, обрадовался Боре как родному и сказал: "Ну, подожди 10 минут, потрендим пока, видишь клиент идет перед началом субботы, успеть все хочет, подожди Борис". Ударение в имени борином при произношении он делал как и все местнорожденные люди на первом слоге. Боря решил, проезжая по проспекту Бар-Илан вниз из города, подстричься, сочтя свои волосы излишними. Он сделал правый поворот, потом еще раз свернул вправо и поднявшись метров двести против Бухарского рынка свернул опять вправо. Доехав почти до самого соединения улицы с перпендикулярно ей идущим проспектом Бар-Илан Боря припарковал машину и шагнул со двора в парикмахерскую, которая так и называлась "Авраамова стрижка". Хозяин ходил вокруг тучного человека в белой рубахе с ножницами в руке и расческой в другой и рассуждал о политике. Подстригаемый закрыв глаза слушал его речь, склоня голову набок. Еще один клиент на подстригание смирно сидел у стены и смотрел на Борю внимательно и просто. Времени у Бори не было, все горело со временем, но Авраам уговорил его остаться. "Ну, еще 15 минут, что случится, с тобою, а?! Уйдешь зато красивый" - сказал Авраам, оглянувшись к Боре от зеркала. "Он прав, парикмахер Авраам", - сказал Боре человек, ждавший в очереди. Боря сел возле него на стул с высокой спинкой с бархатным малиновым исподом и остался ждать. Авраам говорил много и все правильно. Его интересовало многое, нравы, экономика, армия, но больше всего он интересовался отношениями евреев с арабами.

- Здесь же мог быть рай, ты согласен, Борис? Чего им не хватает? Скажи, Борис! - спрашивал Авраам.

- Трудно сказать, трудно объяснить, - ответил Боря.

- Вот скажи у них есть душа или нет ее? - спросил Авраам.

- Я знаю наверняка, что есть, меня научил этому отец, а он узнал об этом из Книги, - сказал Боря как подписался под чужим долгом. Человек, сидевший возле него дернул худым плечом в полосатой рубахе с длинным рукавом в знак того, что у него есть собственное и другое мнение. Боря посмотрел на него вопросительно, потому что для религиозного даже ортодоксального мужчины, которым тот наверняка был, такое проявление внимания к беседе двух людей из другого сословия, было необычно. Таких людей очень трудно привлечь к конкретной беседе о банках, политике, автокатастрофах и прочем. Они живут иначе, думают иначе, они и выглядят иначе, чем все остальные.

- В Книге написано не так, как вам сказал ваш отец, - скзаал Боре этот человек.

- Не может быть, он многое помнил наизусть, считался талантом в этой области, - сказал Боря.

- Тогда он просто хотел вам сказать так, а не иначе, - сказал человек, опять пожав плечом. - В Книге написано вот как..., - и он сказал фразу, которая потрясла Борю, заставила его содрогнуться в буквальном смысле.

- Вы уверены в том, что сказали, что это именно так написано? - спросил Боря его не без испуга.

- Да, конечно уверен, - ответил он и отвернулся ко входу, так он был уверен в правоте своей памяти. Это был очень спокойный, тихий, ясноглазый человек, который никогда не уступал в споре, потому что никогда не ни с кем не спорил.

Человек, которого стриг Авраам по-прежнему спал посапывая, свесив руку вдоль стула. Сам Авраам, кажется не заметил их диалога, все ходил вокруг толстяка стараясь не задеть его свисающую руку, часто издавая ножницами характерный звук.

Потом Авраам подстригал человека в полосатой рубахе, делая это неторорпливо, потому что ему очень нравилось поговорить и о политике и так. Парикмахеры во всем мире любят поговорить, а парикмахер в религиозном квартале Иерусалима особенно это любит, потому что со своими клиентами

ему поговорить особенно не удается - и не о чем, и потому что большинство этих клиентов с посторонними не разговаривают всерьез - с чужими они не говорят. Так что сейчас Авраам отводил душу, это было видно по нему сразу.

- А вот скажите мне, уважаемый, что же получается, они думают что они нас, по правде, сильнее и победят? - спрашивал он того человека в полосатой рубахе. - Они вправду так думают, что это возможно?

- Вы же читали Книгу и другие книги вокруг нее, - сказал парикмахеру Аврааму его клиент, тот, в клетчатой рубахе, терпеливо, - ведь это уже случалось в прошлом, вы помните?

- Я не могу все время вспоминать прошлое, я ведь живу сейчас, как я должен думать? - спрашивал Авраам, пощелкивая ножницами. Ему нравилась эта беседа, проявления собственного темперамента здесь в собственной парикмахерской в середине дня, в преддверии выходных.

- Я понимаю вас, уважаемый, но не помня прошлого, трудно разобраться и выиграть настоящее", - он так и сказал безо всякого нажима, "выиграть", что опять было странно для ортодокса, который не говорит этого слова, не думает даже о нем. Его жизнь по заповедям и Закону уже победа. С этим ощущением победителя он и живет ежедневно.

Иерусалимская улица Бар-Илан была предметом бесконечных распрей между объединенными ортодоксами разных мастей, что ли, и прогрессивно настроенными средних, молодых и даже пожилых лет людьми, которые хотели подчинить религиозную жизнь в столице, себе, своему мнению, чудаки. Те, ортодоксы, говорили, что в субботу по этой улице ездить нельзя, большой грех, а эти гоняли по этой улице вверх-вниз, почти специально, восхищаясь своей храбростью в борьбе с пережитками прошлого.

Победа, вручаемая усиленными нарядами полиции, победителям, переходила из рук в руки, охотно и резво, как молодая, хотя молодой ее назвать было невозможно - ей было много лет и каждый из прожитых годов засчитывался за три, примерно как в сталинском концлагере, засчитывали заключенным за выслугу лет, за терпение и страдание.

- Но вы не сказали, неужели, по ихнему думая, победа их возможна? - спросил парикмахер. Ему очень не нужна была их победа. Он был возбужден из-за собеседников и сторонних слушателей и говорил несколько громче обычного. Лысина его, наполовину прикрытая кипой, тускло поблескивала. Стало заметно, что он прихрамывает на левую ногу, да и с правой у него были явные нелады. Из соседнего дома слышался неясный, напористый гул молитвы. Народ в окне шел на еженедельное омовение. Большой объемный покой струился кругом по улицам и переулкам всего этого района, казалось не заметившего движение времени и прогресса вокруг. Приближался и рос свободный от труда день.

В полосатой рубахе человек опять пожал худыми плечами в знак того, что ответ ему неизвестен, что он может максимум догадываться о нем. Человек этот не боялся казаться неправым, неуверенным. Он сказал: "Каждый сам определяет свои успехи, если вы понимаете о чем я говорю?"

- Нет, убейте меня, я ничего не понимаю из того, что вы сказали, - сказал Авраам. Он был, конечно, человеком с большим нервным зарядом, который не всегда находил себе предмет или живое существо для разряда. Так часто бывает с людьми, живущими с заторможенными в силу профессии, чувствами. Парикмахеры относятся к их числу и Авраам тоже.

Он заканчивает подстригать алый от прикосновений расчески и ножниц затылок спящего, стряхивает волоски с его лапсердака щеткой и приглашает человека в полосатой рубахе сесть в кресло. Деньги он принимает небрежно, не считая, сбрасывает их в ящик. Однажды он сказал Боре, что у них, имея в виду ортодоксов, много недостатков, но они даже не могут подумать обмануть кого-нибудь. "Никогда не украдут, все это им чуждо, хотя и живут в бедности. А почему? Кары Божьей боятся, да у них и есть все", - сказал Авраам назидательно, не без презрения и тут же заулыбался, хороший человек со сложным характером, живущий с тревогой за современный мир. В нем угадывался темперамент и ум, далекие от того спрашиваюшего, якобы, простака, каким он мог показаться в своем халате нараспашку, с негибкими руками в которых привычны были ножницы, расческа, но не книга.

Это была такая изощренная игра у Авраама, в которую он играл ежедневно от скуки и привычки. Он прекрасно мог смотреться дома - властный, цепкий, сдержанный человек с послушной женой и тихо говорящими детьми. Дома у него были ответа, а вопросы он хранил для своего рабочего места, для отдохновения от домашнего быта, для Боря и для такого вот человека в полосатой рубахе. Ответов у него было больше, чем вопросов, но это не мешало ему находить равновесие между работой и домом.

Когда Боря подстригся и расстался после долгого прощания с Авраамом, отдав тому небольшие деньги, много меньшие, чем те, которые берут мастера в центре города, больше за понт, чем умение, он сел в машину и с удовольствие отъехал. Он был как новый, ветерок задувал ему в голый затылок из открученного водительского окна, настроение его поправилось несравненно с тем, что было час назад.

На углу он свернул направо на съезд вниз, единственно возможный в сторону кладбища. На перекрестке у магазина дешевой оптики он увидел свою старшую дочь. Иерусалим город и вообще не очень большой и если ходить по нему, и даже просто ездить в автомобиле, всегда можно встретить не только знакомых, но даже родственников, которых все же меньше, чем знакомых. Она затяжелела, его девочка, была мрачновато одета, в каком-то темном берете набекрень, в туфлях без каблуков, несла сумки к машине от большого продуктового магазина, который держали широколицые и белолицые внуки иракского праведника. Боря не мог остановиться здесь и поговорить с дочерью, которая стала за эти годы религиозной мадам, многодетной матерью, но автомобильное и человеческое движение на этом оживленном перекрестке не позволило этого сделать и он проехал мимо с сожалением.

Разные люди ходили вдоль и поперек этого перекрестка, над которым как бы

нависал вход в кладбище с надписью по бетонной арке "Место, ожидающее все живое". Никто не смотрел на эту надпись на кладбище, но впечатление было такое, что все, здесь, помнили о сути этого места. И Боря тоже помнил, конечно, об этом, держал в уме.

За магазином кстати, на заднем дворе жил Борин приятель с которым он познакомился лет 27 назад, когда они оба были молодыми и играли по пятницам в футбол на полянах, протяженного по лощине, парка под парламентом. Теперь-то все постарели, а тогда страсти владели телами и сердцами игроков, под горящими лучами, медленно сползающего за парламентский холм светила. Все хотели победить, все хотели сверкать в игре, и были, были, что скрывать, большие футбольные дарования, которые так и остались в этом привлекательном месте, не развившись, к счастью, до масштабов города, или, не дай Бог, государства. Но ради даже этих пятничных скромных побед рубились всерьез, не уступая ни пяди, ухоженной муниципальными рабочими в будние дни, поверхности парковой изумрудной земли. Там они познакомились с Борей и когда через четверть века случайно столкнулись в переулке возле рынка с фруктово-овощными пакетами, радостно и бессмысленно поговорили как бы о жизни, о детях и прочем. Собеседник борин был уже с черной кипой, такой же жилистый и он сказал, что обязан показать Боре, как проводит досуг, когда не работает и не ходит на тренировки и игры "Бейтара" - главной футбольной команды столицы. "И кубе поедим, а, Борис", - сказал он просительно, делая ударение на первом слоге. И это кубе, мясные клецки, запаянные в манку и сваренные в красно-багровом кисловатом супе, решили дело и Боря поехал за ним, в жутких автомобильных пробках столичного пятничного полдня. Они пообедали в гостиной его небольшого дома божественным курдским супом со зхуком, местным вариантом грузинской аджики, и попив крепчайшего чайку с листьями мяты, вышли в хозяйский дворик. Солнце еще палило в полную силу. Двор был накрыт утрамбованной щебенкой и окружен сплошным забором, натянутой на столбах брезентовой ярко-зеленой тканью, в человеческий рост. В углу стояла дощатая будка из которой им настречу немедленно вышел нервозный бойцовый петух в пестром, желтоватом опереньи и хозяин бросил ему легонький пластиковый мячик в натуральную футбольную величину. Петух подпрыгнул, вскрикнул, кукарекнул и нанес по мячу резкий удар ногами. Мяч подкатил к хозяин, который нагнулся и бросил мяч петуху опять. "Смотри, Борис", - сказал хозяин. Петух вскрикнул, подпрыгнул и опять попал по мячу, который подкатил к хозяину.

Так продолжалось довольно долго, пока петух не устал. Хозяин был счастлив, одел желтую майку своей команды с надписью фирмы, содержавшей ее в том году. Боря сказал, что никогда ничего подобного не видел, (он имел в виду петуха и мяч) и это была чистая правда, и уехал, простившись с хозяином почти по братски. После этого он того человека больше не встречал нигде, что случается в Иерусалиме. Вот есть человек, ходит, работает, а потом куда-то пропадает. Часто через несколько лет его можно встретить опять на улице или еще где, он изменился, но его можно узнать по улыбке или еще какому-либо знаку, по шраму на лице, по повадке. А иногда нет, человек пропадает совсем, как будто его не было. Вот он, дом его есть, а его самого нет. Или он в доме живет, а его не видно. И все.

Такое бывает и в других городах, не таких сложных географически как Иерусалим, но и более простых, таких как Ленинград и ему подобных мест.

Изредка Боря, проезжая по рассветным утрам мимо того перекрестка с клочьями тумана по углам, слышал из-за забора отчаянный петушиный крик и это кукареканье внушало ему мысль о том, что с болельщиком все к счастью в порядке, с петухом тоже, и весь день после этого у Бори было хорошее настроение. Он даже мог запеть в получасовой обеденный перерыв - начальство требовало от своих инженеров полной отдачи за хорошую зарплату и прекрасные социальные условия, как-то обеспеченный каждый промежуток времени год усовершенствования, оплаченный отпуск, страховка... и кажется все. Это много, поверьте мне, много.

Расходились все около полуночи, устав. Все были трезвы и как-то мрачны от этого факта, хотя выпито было много. Снег перестал идти за окном и белый от него двор внушал покой. Со своего места за столом в углу Боря видел неловкое топтание гостей в коридоре, слышал возгласы прощание. Он сидел, потому что

ему было не уместиться на пороге прихожей комнаты, да он и присиделся, ему было уютно и хорошо. Одна мысль о том, что придется распрямлять спину, колени, внушала чувство неловкости и несвободы, и он сидел, махая всем уходившим кистью, что "до свидания, люблю вас, ну уйдите так, без меня, ладно, хорошо!?"

Потом Боря еще подумал немного о разном, под стук убираемой женщинами посуды, жена принимала активное участие в происходящем... кто-то включил телевизор и звук его наложился на дамские разговоры.

- Мне сегодня так больно,

Слезы взор мой туманят,

Эти слезы невольно

Я роняю в тиши.

Сердце вдруг встрепенулось,

Так тревожно забилось, Все былое проснулось -

Если можешь прости! -

высоким голосом со странными паузами, несколько манерно запел тенор.

"Кто это написал, я же знал!? Все это пели тогда", - подумал Боря. Когда, Боря?! Вступил кларнет.

- Я пишу тебе снова,

Видишь капли на строчках,

Все кругом так сурово

Без тебя, без любви.

Твои письма читаю,

Не могу оторваться

И листки их целую -

Если можешь, прости!

В гостиной затеяли пить чай, постукивая ложечками о стенки розеток с малиновым вареньем, толкуя о том и о сем. "Завтра с утра на кладбище поедем", - раздался грудной голос главной дамы.

Боря сладко и почему-то счастливо заснул, он очень устал, закрыл глаза, подложил руки под голову. Ему снилось что-то непонятное, черно-белое, не агрессивное. Ему снилась Сима Львовна, как он ее увидел в последний раз на иерусалимской улице, необычно одетую для Израиля в свой лучший летний сарафан из ситца с вырезом на груди, с улыбкой скорее смущенной, чем радостной, с пластиковой советской сумкой в которой лежали подарки для бориных внуков и ракетки настольного тенниса для Эльдада. Такая несколько рыхлая питерская пожилая женщина в сильных очках, с лицом в морщинах, в босоножках, с роскошной лентой бус из искусственного жемчуга, которые ей подарили зарубежные родственники.

Она улыбалась ртом с только что сделанными доктором Лернером в Питере ровными белыми зубами, специально для поездки заграницу, и произносила: "Я ведь говорила, что приеду, обязательно приеду к вам, поглядеть, погостить, погулять"...

Проснулся Боря неожиданно легко, недолго принимал холодный душ, голова не болела - он был готов ехать. Хозяйка принесла ему чай с лимоном, он осторожно выпил его, чувствуя как от пара лицо покрывается водой. Все уже были готовы, надевали башмаки и сапоги в прихожей. На кладбище поехали на трех переполненных машинах, попросили у дальнего родственника, чтобы подвез. Было темно и пасмурно, шел дождь со снегом, машин было немного. Остановились на шоссе по дороге в Пулково. Прямо с обочины были переброшены через канаву с черной в льдинах водой две доски, обляпанное грязью, страшное подобие моста. Если суметь перейти по ним на другую сторону канавы, подняться по глинистому склону, то за кустарником находилось кладбище с захороненными на нем отдельно друг от друга христианами, мусульманами, евреями.

Жена Бори боялась высоты и беспомощно поглядела на него. Ей дали боты, намотали на горло шарф, она выглядела неуклюжей матрешкой, в суконном модном пальто до земли, лицо было беспомощным и растеряным.

Граждане России переходили по доскам без ощутимых потерь - цель и привычка уверенно вели их. Переправили общими усилиями всех, даже жена борина с боязнью высоты, была доставлена общими усилиями на другую сторону, не оступившись. Боря взялся за руку племянника, крепкого парня в кожаной модной здесь куртке, и в выходных ботиночках в три с половиной шага перескочил прямо в глинистый подъем другого берега канавы. Он ткнулся носом, плащом, грудью в грязь, вскочил и оскальзываясь вышагнул наружу. Итальянским платком в блекло-синюю полоску по краям он отер лицо. Поднял глаза - перед ним было огромное незнакомое пространство с низким, быстро бегущим на восток небом и кусками бурой травы между деревьями. Боря вздохнул и пошел вслед за всеми.

За ним уверенно и почти спокойно шел племянник, он поднимал штангу вечерами, был гибким и сильным - для него все это не было препятствием, все это было привычно ему, удобно. Группой в двенадцать человек они остановились перед развилкой главной дороги, можно было свернутьвлево и вправо, а можно было идти и вперед. "Самое большое кладбище в Европе это", - сказал племянник. Это не интересовало Борю, было неважно ему. Он перевел слова племянника жене, но та не отреагировала на эту новость никак, какая там Европа. Открывшийся вид ошарашил их обоих.

Покрытый несильным, противным дождем пейзаж представлял собой бесконечное кладбище, могилы, кресты, редкий голый лесок на заднем плане. Боря повернулся к племяннику и тот сказал ему в лицо: "Еврейский участок там вдали справа, пошли".

Главная кладбищенская дорога была сплошной черной лужей по щиколотку. Частично эта дорога была заасфальтирована. Изредка начинался подъем, за ним следовал спуск. Боря не смотрел по сторонам, он был возбужден и шел прямо, смотрел прямо. Ему вообще по религиозному закону, по одному из важных пунктов его, запрещалось здесь находиться. Можно было ему только вот так пройти не глядя по центральной дороге, и Боря так и делал, как его научили в Иерусалиме. Все 12 человек, приехавших на кладбище к Симе Львовне вместе с Борей, шли одной разобщенной группой. Каждый нес свою грусть отдельно от всех. Отдельные местные люди шли им навстречу, женщина с керзовой сумкой, выпивший мужик в шляпе, с головой откинутой назад, девушка в красных резиновых сапожках гребла ими воду в луже не поднимая ноги от земли от горя и мыслей. И так далее.

Боря накрыл голову, приготовленной лыжной шапкой, взятой из гардероба Эльдада (несколько лет назад тот ездил в Шамони, кататься с гор и привез оттуда зимнюю одежду). И племянник тоже вытащил из куртки голубую шапчонку с надписью "Финляндия" и натянул ее к глазам сразу став похож на гангстера таким как его представлял себе Боря.

Встречные люди не смотрели на них с любопытством, что Боря заметил сразу. Прошли еще метров пятьдесят. Прилетела сбоку справа выгнутая черноватая туча и начала сечь наискосок дождем по земле и могилам, на этот раз дождь шел всерьез. Боря в первый раз перевел глаза в сторону - у первой с дороги могилы перед скрещением дорог и участков, сидела справа на низкой лавке женщина в косынке и, не обращая внимания на дождь, мягкими руками перебирала стебли цветов на мраморном постаменте памятника. Она была в плаще серо-бежевого цвета с поднятым воротником, какие носили агенты органов внутренних дел и других организаций в конце 50-х начале 60-х годов. Те плащи, правда с кушачками, были из дорогого материала под названием габардин, и мужчины те носили несмятые велюровые шляпы с однотонными лентами, а женщина эта была в косынке. Но явно она, эта женщина у могилки, была не из простых, повадка у нее была не простая, а горе - обычное.

Над нею, над ее головой, видна была, как бы, исполненная в негативе фотография мужчины на черной поверхности стоявшего камня. У него было почти молодое, славянское лицо, состоявшее из незнакомых линий. Надпись на камне гласила, что здесь похоронен "подполковник российской армии Пименов Анатолий Сергеевич" и стояли цифры, обозначающие границы его жизни - "1966 - 2001".

Боря половину жизни боролся с бесами в себе. Иногда ему казалось, что все завершится в этом поединке успешно, а иногда - нет. Вот сейчас-то ему точно показалось, что проигрыш его уже есть, большой. Он всегда теперь помнил лицо того русского офицера из французского журнала, который нашел под подушкой в комнате Эльдада. Лица эти теперь наложились для Бори одно на другое и сошлись как в детской раскладываемой игрушке на этом мраморном памятнике, элегантно исполненном с военной русской простотой.

Боря оступился и племянник тут же поддержал его твердой рукой человека без сомнений и упрека.

- Тут недалеко уже, - сказал племянник глухо, не отпуская локтя Бори и внимательно глядя на него сбоку. Боре даже стало не по себе и он пошел дальше пособраннее, побыстрее. Шел, не оглядываясь назад. Тут уже вскоре последовало разветвление пути, участки разделились дорогой шедшей влево и вправо. Перешли перекресток по диагонали из-за луж. Дальше уже через дорогу пошли еврейские могилы, параллельно земле лежащие надгробия без фотографий и портретов, без излишеств и украшений. Суровый похоронный иудейский быт. Территория без оград. На могиле Симы Львовны Боря издали увидел несколько камешков, лежавших на поверхности плиты.

Он не подошел ближе, так как ему было нельзя этого делать (находиться среди мертвых) по закону, просто удостоверился что все чисто убрано, дорожка выложена каменной крошкой, хвойные ветви лежат у надгробия. Боря взял племянника за плечо и внятно сказал ему в ухо несколько арамейских слов. Тот неуверенно повторил за Борей с сильным, режащим слух, русским акцентом. Боря знал, что и сам говорит похоже, с ошибками и акцентом, но ведь за собой не замечаешь, только заранее стесняешься. Потом Боря достал несколько камешков из кармана, которые он привех из Иерусалима и попросил племянника положить на надгробие. Племянник сделал, как его просили, пройдя по мокрой тропе приставными шагами - он был ловкий человек, этот племянник, но все же несколько громоздкий. Его кожаная черная куртка блестела от дождя, блеск не придавал ей вида дешевизны - все-равно было видно и качество и покрой. Племянник придавал очень много значения своей одежде.

Когда шли обратно жена подошла к Боре, взяла за руку и сказала волнуясь ему на ухо: "Посмотри, Боря, влево, на могилу с сидящей женщиной, ты видишь?..."

Боря не удивился, сжал ее руку и кивнул, что "да, видит, что сообразил кто это, что трудно было такое представить", но головы не повернул от неловкости, что ли...

Через канаву обратно перемахнули все неожиданно легко и без осложнений с падениями в грязь и так далее. Кто-то достал из багажника машины большие бутылки с водой и полил на руки желающим. Боря умыл руки, полил на них еще воды, тиски сжимавшие ему сердце и душу, отпустили.

- Выпить хочешь, Боря? - спросил его племянник. Он показал Боре плоскую бутылку водки с латинскими буквами на этикетке.

- Очень, - сказал Боря. Он зацепил периферическим зрением несколько женских взглядов вокруг и сказал племяннику, что "лучше давай дома примем". Зачем нагнетать ситуацию? - подумал Боря. Он мог пить, а мог и не пить и очень гордился этим своим свойством. Племянник спрятал бутылку во внутренний карман куртки и как ее и не было вообще.

Потом все расселись по машинам и поехали по мокрому шоссе обратно в город под дождем с тающим еще в воздухе снегом. Племянник нажимал на педаль газа, нажимал еще, машина без напряжения прибавляла и прибавляла, только звук прикосновения мощных шин о шоссе освежал разговор жены племянника и жены Бори на заднем сиденье. Шоссе было нешироким и почти пустым. Зеленый лесок с бурым исподом, по обе стороны дороги сливался в сизую широкую линию под небом с насыщенными густыми низко движущимися облаками.

Потом дорога стала шире, появились дома на горизонте, проехали пост ГАИ с медлительными мужчинами с туго поворачивающимися шеями и потом за площадью с непомерно большим памятником свернули вправо. А уж затем приехали к садику у дома за светофором с новенькой, даже нарядной бензоколонкой, построенной почти на другой стороне улицы у перекрестка. Боря вспомнил, что над бензоколонкой светила неоновая иностранная надпись фирмы, которую он видел в Европе. "Что только делается, что здесь происходит?" - подумал он отстраненно.

Дома Боря, сказавшись усталым, прошел в комнату и лег, закрыв глаза, откинув плюшевое гонконгское покрывало на кровать. Он пребывал в полусне, рассматривал цветные картинки из жизни Эльдада, из жизни Пименова и смерти Пименова, представлял себе женщину Пименова... он многое чего видел, внимательно всматриваясь в детали не своей жизни. Потом он заснул, ощущая и горечь и облегчение вместе. Он спал несколько часов, его не могли добудиться, хотя делали это не слишком настойчиво. Боря проснулся сам по себе, чувствуя необычную легкость. Он был один в комнате. Он не помнил ничего из того что ему снилось, ничего. Сидел на кровати, опустив ноги на пол, не думая ни о чем. В комнате было темно.

Пришла жена, села рядом, погладила его по голове, сказав, что надо одеваться. Так он и сделал.

На кухне играло радио и кое-что доносилось до Бори оттуда, слова и озвученные ноты. "Мне сегодня так больно", - пробурчал Боря. Он повернулся к окну. Он вдруг подумал, что жизнь его удалась. Эта мысль ушла как и пришла, не получив продолжения, объяснения.

К вечеру накрыли стол, пришли какие-то родственники, друзья, сдержанный гул доносился из гостиной. Боря вышел к гостям, как в молодости, растерянно улыбаясь, никого не узнавая. Жена его, надевшая платье, открывшее атласную развитую спину, ходила почти уверенно, слабо улыбаясь, носила фаянсовые миски с салатом "оливье" в одной руке и чем-то ало-зеленым, овощным, ослепительно влажным, свежим, в другой. Никогда она не отличалась силой рук и плеч, а здесь вот, просто ставила рекорды, хотела понравиться, или скрыть смущение.

Боря встретил ее абсолютно случайно. Ему было 27 лет, он приехал в Израиль из СССР и через полтора года его взяли служить действительную службу. Он почти ничего не понимал на иврите, на него смотрели, кажется, с удивлением.

Вокруг ходили 18-летние мальчики и 22-летние офицеры, отдававшие приказы солдатам с некоторой надменной хрипотцой - "Давайте господа, сделайте, или иначе получите на месте, не отходя в сторону, два наряда вне очереди". Занимались по 19 часов в день бессмысленными по армейски делами - что-то копали, чистили, убирали, мыли, потом стреляли, разбирали и собирали автомат "узи" (норма - за 8 секунд), бросали ручные гранаты с обрыва и так далее. Вот гранату Боря бросал очень хорошо, лучше всех из трех рот - на 63 метра. И с автоматом у него были лады, и стрельба из бельгийской автоматической винтовки "ромат" получалась на удивление. Но он постоянно получал от взводного дежурства на кухне, которые заставляли его сомневаться в необходимости существования.

Вот он, и какой-то там Аздар с Охайоном, ежась шли в полной тьме в направлении кухни в 4 часа утра, разбуженные за 5 минут до этого дневальным. Ночная прохлада августа с совершенно черным бездонным небом не обещала сделать этот день иным от других. Сухой, как галет старшина кухни, по фамилии Вакнин, говорил им: "У вас немного, солдаты, работы, сделаете, потом завтрак" и показывал на две страшные алюминиевые горы испачканных кастрюль, рукой, с зажженной сигаретой.

Что было хорошо - это жесткие проволочные тряпки и жидкое мыло зеленого цвета, которое пенилось в горячей воде, стекая пенистыми радугами в металлические стоки.

В 6 тридцать утра измочаленный Боря в мокрой гимнастерке бэ\\у домывал кухонный пол из крупной бежевой плитки, а старшина, уже в белом переднике и в белом же колпаке, бросал на расскаленный смазанный растительным маслом противень куски курицы, посыпая его солью и перцем, переворачивая их чудовищного размера вилкой.

- Давай, русский генерал, домывай скорее, а то они все сожрут, - говорил старшина от плиты голосом похожим на звук оркестровой трубы гнутой по часовой спирали.

Кореша Борины сидели за поварским столом в уголку, облокотясь о крашеную желтой масляной краской стену. Перед ними стояла миска с крутыми яйцами, нарезанный хлеб, две чищенные до синевы луковицы, горка крупной соли, полтора помидора, огурцы, короткие ножи и гнутые вилки из армейских наборов. Охайон принес лимон, сорванный им по дороге с дерева у штабного барака.

Боря помыл руки и лицо в холодной воде, обтерся полотенцем у зеркала и подсел к столу. Он не знал, чего он хочет больше - есть или спать. Так как он не заснул, то понятно стало, что есть он хотел больше.

Старшина Вакнин молча принес блюдо с куриным жареным мясом и поставил его на стол. Сам он сел в сторонке и с индифирентным видом закурил франецузскую сигарету без фильтра, глядя на входную дверь кухни.

Аздар тяжело поднявшись принес кувшин с чаем в который страшина до этого положил несколько листьев мяты.

Вкус того элитарного завтрака Боря помнил и через 24 года после него. Как и вкус ледяной воды из бидона, стоявшего в батальонном холодильнике всю ночь.

Потом их рота строем пришла на завтрак в преддверии марш-броска вдоль берега моря. 40 километров с носилками. На каждые носилки было по 7 человек и водруженный парень, которого привязывали ремнями.

И Боря на правах сторожила, знатока кухни, другана старшины Вакнин, носил ребятам продукты, потому что еды на курсе молодого бойца растущим организмам все-таки недоставало.

Когда рота ушла строем по своим учебным делам Боря, Охайон и Азрад убрали со столов, протерли их, составили тарелки в посудомоечные машины, вымыли пол, покурили с Вакниным его крепчайшие сигареты без фильтра. Сухое, мужественное лицо старшины кухни состояло из прямых глубоких линий. Потом рядовые Охайон, Браславский и Азрад потихоньку пошли к своей палатке с заметенной метлами из металлических прутьев вокруг брезентовых стен полосой каменистой землей. Солнце било им навстречу поднимаясь на востоке за ближним королевством. Было 8 часов 15 минут утра на часах Охайона с кожаной нашлепкой на циферблате, охранявшей от песка японский точнейший организм, работавший на батарейках.

Им удалось не раздеваясь полежать полчаса на своих кроватях, застланных одеялами с вечера. Азрад закурил, Охайон спал, глухо произнося непонятные слова, Боря глядел как ящерка караулила себе крупного кузнечика у входа в палатку. Она глядела сильными выпуклыми глазами, не шевеля телом. На шее под ртом ее гуляла бурая волна страсти. Потом она двинула хвостом в одну сторону, сама метнулась в другую и схватив кузнечика челюстями, скрылась в направлении палатки второго взвода по своему каменистому пути.

Потом пришел незнакомый лейтенант из штаба и сказал им, чтобы они шли в полной выкладке в оружейную.

- Зачем в оружейную? - спросил Охайон растерянно.

- Еще спроси что-нибудь, солдат, - ответил лейтенант, равнодушно глядя как Азрад и Боря поспешно собирались. "Что и "ромат" брать?" - спросил Азрад лейтенанта. "Я сказал в полной выкладке", - ответил лейтенант. К каждому солдату с курса молодого бойца был приписан еще и автомат "узи", но он находился в каптерке у офицерского барака метрах в пятидесяти от палатки. "Значит не надо", - сказал Азрад. "Сам решай, ты - солдат", - сказал лейтенант. "Ах ты, чтоб тебя и ... твою маму и сестру", - забормотал Азрад под нос. "Кончай Эльдад", - сказал Боря. Этот Азрад ему нравился, потом он назвал своего сына Эльдадом, в память о нем, но многого он не понимал в этих ребятах - все-таки они были из разных миров и к тому же Боря был много старше. Ему было 27 лет, Азраду - 19, а Охайону -19. Они были старшими по возрасту в роте. А Боря был вообще старще всех на базе, кроме командира ее и заместителя, ну, и может быть Вакнина, который все время жаловался что ему до воинской пенсии еще ждать и ждать.

Боря попал в армию поздно по причине прибытия в страну за полтора года до событий, а Азрад и Охайон почему опоздали с призывом Боря не знал.

Они пришли к оружейной, где под сосной в огромной железной лохани сержант Марьенко (его фамилия произносилась местнорожденными людьми без мягкого знака, и происхождения ее хозяин, живший в Израиле с рождения, также как мама, папа, дедушка и так далее, не знал) окунал полуразобранные автоматы трех типов в разведенный керосин, протирал тряпками и ставил сушиться в железные стойки. Он был одет в футболку спортивного рабочего клуба со стилизованной эмблемой атлета в круге, работал споро и ловко, его голые руки блестели на солнце. Его звали Дорон. Он только посмотрел на солдат и не сказал им ничего только кивнул, что "здравствуйте, я занят, парни, извините". Кроме Марьенко никого вокруг не было. Боря узнал автомат "калашников" с пластиковым ложем, который сох, сияя синеватым стволом, среди другого оружия.

- Что, узнал? - спросил Марьенко Борю мельком.

- Да, знаком, - ответил Боря, отчего-то смущаясь.

- Это китайского производства автомат, почти настоящий, "русские" калачи идут в другие части, не нам чета, - сказал Марьенко. База "другой" части находилась недалеко от этой, в Израиле все недалеко, но Боря там не был, там вообще мало кто бывал. Это было предметом бориных смутных переживаний, потому что он тоже хотел стать диверсантом-разведчиком на новой родине. Ему сказали, что он перешел границы возраста, физподготовка его слабая, "и вообще" - пожал плечами офицер в военкомате. Вот это "вообще" Борю огорчило больше всего. "Не считают своим", - думал он.

Вдали маршировали по солнцу на плацу за деревьями, призванные вчера девушки, переодетые в серую униформу - широкие брюки, гимнастерки большого размера и странные башмаки. Многим эта форма шла, но многим - нет. Зычно говорила старшина - огромных размеров девушка - но что, было не разобрать, можно было только легко догадаться. Дафна, так ее звали, была сурова, непреклонна. Некоторые приходили в столовую под любым предлогом, чтобы посмотреть как она ест. В солдатской жизни это было большое впечатление, событие номер два, после эротического сна. Боря не видел как ест Дафна, но она вызывала у него интерес к себе. Например, ему было непонятно как она ходит, садится. Многим это было непонятно.

Ребята побыли в оружейной около часа, наблюдая за работой Марьенко. Просто стояли и смотрели. О них забыли командиры, а Марьенко было все равно - его интересовали только стволы. Он их любил кажется, больше, чем людей. Он был очень надежен, Дорон Марьенко, и поговаривали, что какое-то приспособление, придуманное им, к ноль пятому пулемету заслужило признание и грамоту министра обороны. Но точно никто ничего не знал.

Охайон умудрился заснуть стоя, облокотившись о дерево. Азрад курил, держа сигарету в смуглой горсти. Боря слушал сильный голос Дафны, клекот диких голубей в смешанной роще и шорох, съехавшего с асфальта дороги на засыпанную щебнем обочину, армейского грузовика.

- Ну, что привез? - спросил спрыгнувшего на землю двумя ногами водителя Марьенко.

- Здравствуй, Дорон, - сказал водитель. Он был в звании сержанта, в распахнутой рабочей гимнастерке, с большими руками, скуластый человек, походивший на башкира. Боря в юности был знаком в Питере с одним башкиром - тот произвел на него большое впечатление. Особенно тем, что мог часами говорить по французски, башкир был франкоманом - это было большой редкостью для Ленинграда 60-х годов, и вообще франкоман, и к тому же башкирский юноша из Уфы, учившийся в институте физкультуры. "Сартр, Безансон", - говорил он в компании и все вокруг замолкали. Так вот, водитель грузовика, сержант в расстегнутой гимнастерке был похож внешне на того башкира. У шофера этого был аккуратный пробор в светлых волосах выше правого уха, красные ботинки десантника и зеленая форма солдата американской армии, которую на складах интенданты придерживали для своих друзей и знакомых.

- Знаешь Борис, - вдруг сказал Азрад негромко, - я из Хадеры, у меня сестра женится в четверг, я тебя приглашаю, это здесь будет, в Хадере.

База на которой они находились находилась в 10 километрах от Хедеры. А до моря было 7 километров, правда не по прямой, никогда солдат с курса молодого бойца не водили по прямой, выбирая для них самый тяжелый и неблизкий путь. Вроед бы цель была такая армейская - уездить новобранцев до потери чувств. Цель эта достигалась последовательно и достаточно быстро.

Охайон по-прежнему спал возле Азрада стоя, даже умудряясь с посвистом похрапывать. Он не слышал ничего, Жак Охайон, сложный, нервный человек, да, Азард видно и не хотел, чтобы тот слышал их разговор.

- Я с удовольствием, спасибо тебе, но ведь не пустят, - сказал Боря.

- На свадьбу и похороны пускают, обязаны пускать по закону, у меня есть приглашение, - сказал Азрад. Его звали Эльдадом, а брата его - Эрезом - то есть кедром. Из ливанского кедра были сделаны перекладины и балки в Храме две тысячи лет назад, для тех кто не знает. Азрад был веснущатым серьезным парнем, совершенно закрытым для общения, безотказным товарищем. Ему говорили, "давай Эльдад, пойдем сделаем то-то и то-то", и он не спрашивая ни о чем поднимался и шел. Он удивил Борю своими словами очень.

- Я привез тебе какое-то старье из главной оружейной, сказали - разберись, пусть, вон, ребята разгрузят, а то время на исходе, - сказал шофер. Боре не нравился его развязный высокий неуверенный голос. Дорон Марьенко смотрел на шофера тоже неодобрительно, склонив крупную голову, стриженную армейским парикмахером под аккуратную скобку на широком затылке.

- Ты не командуй здесь, - сказал Марьенко шоферу. Он подошел к грузовику и откинул задний борт. На полу кузова в повалку лежали автоматы, разных видов, ручные пулеметы и другие металлические предметы имеющие отношение к оружию.

- Давайте ребята, перенесем все ко мне, - сказал Дорон. Он сходил в помещение и вынес огромный кусок толстого, полупрозрачного нейлона, который расстелил на земле. Прислонив автоматы к дереву, разбудив Охайона, (это сделал Аздар, осторожно тронув того за выпуклое плечо), солдаты в 20 минут перенесли оружие из кузова на нейлон и сложили его в аккуратный ряд. Все это время шофер курил, сидя на подножке кабины, а Марьенко продолжал работать, правда помедленнее, чем прежде, наблюдая за происходящим пристально, исподлобья, быстро.

Охайон скуластый, смурной парень, человек сложного характера, бросил шоферу, что "можно и помочь, если время на исходе". Он спал и все слышал, что происходит вокруг, запоминал, мотал на ус. "Есть такие, которые говорят, есть такие, которые сидят, а есть такие которые работают", - хмыкнул шофер. Он не нравился никому, этот парень, его можно было пожалеть за это.

- Молчи Жак, что тебе до него? - сказал Азрад - он побоялся, что шофер нажалуется на них взводному и тогда его не отпустят на свадьбу сестры.

- Пусть говорит, - сказал Марьенко, - у нас демократия, нечего бояться.

Охайон тем не менее прочно замолчал, только поглядел на шофера как волк. Но тот, являясь человеком самодостаточным, не боялся ничего и никого. Никто его не учил ничему важному в жизни, ни поведению, ни вежливости, ни скромности. Никто шоферу был не нужен. Марьенко его знал много лет, они начинали здесь служить вместе, стали сержантами. Дорон Марьенко шофера презирал за никчемность, потому забыл его имя.

Оружейник мндленно обошел, выгруженное оружие. "Тебе наверное, Борис, этот автомат знаком", - сказал он, показывая на "калашников" с пластиковым прикладом. Ударение в борином имени Марьенко делал как и все местные жители на первом слоге.

- Да, знаком, только приклад такой я вижу впервые, - сказал Боря. Охайон уже спал, облокотившись о дерево.

- Китайский "калач", почти как настоящий, но похуже, - сказал Марьенко. Шофер завел свой грузовик и уехал не подняв заднего борта и не попрощавшись. Он предупреждал, что у него нет времени, но попрощаться, конечно, мог - никто ему был не нужен и он это еще раз доказал. Хотя его так явно все здесь не любили, что, с другой стороны, чего лезть-то? Больше его Боря никогда в жизни не видел, не слышал и не вспоминал. Как будто его и не было никогда, шофера этого.

Марьенко Боря тоже после армии не встречал больше, но иногда думал о нем, о том, какая у него жизнь, как он разбирает и собирает оружие не глядя на него, как окунает части автоматов в керосин, как негромко разговаривает с помошниками, вытирая лоб локтем.

Обед был в 12 часов. Так как все роты были на учениях, то людей в солдатской столовой было маловато. Завели девушек в серой рабочей униформе, запуская их по четыре. Шесть последних из них остались без места и взводная сказала им, чтобы они сели за стол к парням, то есть, к Охайону, Азраду и Боре. Напротив Бори села яркоглазая, круглолицая с большим как бы неправильным ртом. Улыбнувшись Боре она стала с непомерным аппетитом есть армейский обед, украшенный салатом из капусты и помидоров. Изредка она поднимала на Борю зелено-синие глаза, оглядывала его, продолжала есть. Боря должен бы был, наверное, отвернуться от нее, от ее энергичного занятия, но он смотрел и смотрел, не в силах оторваться от этого лица, от этих глаз, от рта.

- Не смотри на меня так, - сказала она Боре вдруг. Он подумал даже от неожиданности, что неправильно ее понял.

- Что "не смотри"? - спросил он.

- Внимательно не смотри, как будто изучаешь, это неудобно и неприятно, - сказала она. Азрад тоже смотрел на нее, и Охайон, все смотрели на эту девушку. Она говорила с Борисом не обращая внимания ни на кого и ни на что. Она, вообще, никого и ничего не боялась - это Боря узнал, понял скоро. Отец ее был фермер, мать - воспитательница детского сада. Она была первой из четырех детей этих людей, приехавших сюда жить с огромными трудностями сразу после мировой войны юношами. Ее звали Яара, а вернее Яара-Сарит, у многих здесь по нескольку имен, так и записывают в паспорте. У Эльдада например, было записано помимо главного имени еще два - Ашер-Йосеф.

- Как служба идет, тебе здесь нравится быть? - спросила солдатка Бориса вдруг. Он даже поперхнулся.

- Да, нравится, - сказал он вздохнув. Ему было неловко за свои ошибки в речи и акцент. Эта неловкость осталась в нем на многие годы.

- Ты что, репатриант? - спросила она.

- Да, я... , - Боре не нравилось слово репатриант и он судорожно искал, не находя, эквивалент.

- Как тебя звать, солдат? - спросила она. У нее было много достоинств, в частности, то, как она преодолевала неловкость.

- Меня звать Борис, - сказал он, - а тебя?

- Меня звать Яара, я рада познакомиться с тобой, увидимся, да, Борис?! - сказала она, поднимаясь за подругами на низкий голос командирши. Даже в бесформенной, широченной робе она выглядела безупречно. Азрад и Охайон тоже смотрели как она идет к двери.

- Она заинтересована в тебе, это ясно, как и то, что я сейчас закурю, - сказал Жак Охайон Боре.

Азрад кивнул на эти слова, что "да, заинтересована, а Жак сейчас закурит". В иврите нет обращения на вы или по имени-отчеству. Все - на ты. Результаты - соответственые. Плюс полуденные солнечные лучи конца июля под которыми ходишь, сгибаясь от их силы и тяжести.

Вечером ротный отпустил Азрада и Борю на свадьбу сестры Эльдада в Хадеру. С военной базы "номер 80" Боря вышел впервые за три последние недели. Был очень рад этому событию, к тому же он никогда в жизни не был на свадьбе, за исключением свадьбы своей сестры за 15 лет до этого дня в Питере. Но это не в счет. Питер - Питером, а Хадера, как говорится, Хадерой.

В уборной Боря посмотрел на себя в зеркало внимательно, понравился себе, с трудом узнав в прямоплечем мужчине с твердым костистым лицом вегкомысленного пацана, каким он был.

Они пришли рано, добравшись на попутной машине прямо до входа в свадебный зал.

- Вот солдаты ваша свадьба, - сказал шофер, звучно и вкусно куривший всю дорогу. Он рассказывал о том, как сам служил действительную 12 лет назад, как она отличалась от сегодняшней "шоколадной" по его словам. Никто его ни о чем не спрашивал. Он говорил от любви к разговору, к произнесению слов. Боря не был уверен, что все понимает в потоке его слов - шофер еще не выговаривал отдельные согласные. Азрад смотрел на него удивленно. Автоматы оттягивали им плечи - оружие по недавнему приказу начальника генштаба все солдаты всегда должны были носить с собою. Два полных магазина соединенных в форме буквы "Г" Боря подобно Азраду приторочил к стволу толстой полосой черной резины из которой впору было сделать рогатку.

У стеклянного входа в свадебный зал стоял смуглолицый, гибкотелый служитель в красной жилетке, в белых перчатках. Его черные волосы блестели в свете сильных огней. Он осмотрел солдат и кивнул им, сказавши "Хорошего счастья" - все так говорили вокруг.

Они прошли в двери, поднялись на второй этаж, разглядывая свои отражения в зеркальных стенах. Вдали, у зашторенного окна и овально идущего стола, виднелся свадебный торт - белоснежное сооружение в человеческий рост, окруженное цветами. Азрад сел за ближний стол и усадил Борю возле себя. Свадьба была религиозная, то есть мужчины и женщины в зале сидели раздельно - были разделены ширмами. Напротив их стола на невысокой сцене плотный парень в шляпе, в белой рубахе навыпуск настраивал пианолу - электрическое фортепиано на алюминиевых ножках. Рядом крутился еще один парень с гитарой в руках, одетый наподобие первого. Дети возились возле них, играя не то в прятки, не то в пятнашки. Полнолицый

юноша, с головой, обмотанной наподобие бедуина, без предупреждения изредка начинал крутить на месте обратное сальто к восторгу детей. Он был странен даже на взгляд, но опасности от него не исходило. В любой группе людей всегда может оказаться таковой - одинокий, неожиданный, заброшенный, не все понимающий из происходящего вокруг, готовый в любую секунду крутить сальто.

Бородатый дядя, одетый празднично, оглядывал происходящее зорко и почти тревожно. "Это отец мой", - сказал Азрад. Бородатый подошел к ним, обнял Азрада, пожал руку Боре своею. Его рука была широка и значительна.

"Спасибо, что уважил нас придя", - сказал отец Азрада Боре.

Потом к ним подходили еще люди, все трезвые, улыбающиеся. "Это отец жениха", - говорил Азрад. Или: "Это брат отца". Или: "Это мой двоюродный брат". И так далее. Азрад сказал еще, что семья жениха богатая и считается этот брак выгодным и удачным, хотя расчета здесь не было, "только любовь, понимаешь, Борис?"

- Понимаю, - сказал Боря.

Парни на эстраде заиграли и запели, делая это по мере сил громко. Боре почудилось что он знает эту мелодию, в прошлом ее певали дома в Питере отец его, дед и другие люди из их окружения, приходившие к ним.

Откуда-то появились парни призывного возраста, которые начали танцевать со все возрастающей энергией. Было им лет по 17-18-ть. На руках они несли и подбрасывали, не роняя, стул со смеющимся юношей - "это жених", - сказал Азрад. Жених был белолиц и одет в белую рубаху навыпуск, голова его была покрыта вязаной кипой. Он ничем не отличался внешне от танцевавших с ним ребят - он только женился. За ширмой тоже шли танцы, женские танцы. Энергии и движения там было не меньше, чем у мужчин.

- Они учат Книгу в училище возле Хеврона, потом пойдут служить в армию, они - лучшие, - сказал Азрад.

- На свадьбе нужно танцевать, веселить жениха и невесту, это заповедь, - позже сказал Азрад, показав Боре, как вместе со всеми танцуют люди совсем уже старые, почти ветхие - держась за руки, делая шаг вперед и шаг назад, нагибая корпус, с улыбкой на темно-шафрановых лицах. В общем шли танцы.

Жених заливисто смеялся, подлетая к потолку и возвращаясь в руки ребят. Потом было венчание, парни пытались коснуться шестов, на которых крепилось венчальное покрывало. Прочитав молитву, жених уверенно разбил, с силой наступив на него, стакан, завернутый в полотенце. "Если забуду тебя Иерусалим, пусть отсохнет моя правая десница", - сказал он, повторив известные даже Боре слова. Колено его прыгнуло вверх и быстро опустилось. Все зааплодировали и запели.

- Его брат погиб на войне, - сказал Азрад.

Когда невесте жених, приподняв с лица густую фату, дал пригубить вина, Боря увидел ее лицо, взволнованное и цельное, как фруктовый плод.

Пьяных не было на свадьбе совсем. Даже сильно выпивших Боря не разглядел вокруг. Вот он прожил в этой стране уже почти два года, стал понимать язык, ко многому привык, но отсутствие нетрезвых людей удивляло его по-прежнему. Он вспоминал свой родной ленинградский район Автово в обычный день и не сравнивая ничего ни с чем возвращался в нынешнюю жизнь удивленным.

Про сравнения ему рекомендовал никогда их не делать про жизнь и ее проявления отец, сказавши, что "жизнь разная здесь и там при всей похожести". Он сказал это сходив в магазин поутру после начала большой войны, начавшейся сразу по их приезде, и не найдя ни толчеи, ни вообще скопления людей, и обнаружив соль, спички, муку и крупы на полках в изобилии. Никто этим добром не интересовался. Отец был потрясен увиденным и долго не мог придти в себя. "Война идет", - говорил он, сидя у небольшого включенного радиоприемника, который ему подарили родственники.Отец единственный человек из семьи понимал иврит произносимый на радио дикторами. Это было очень давно, как и та свадьба.

За столом они с Азрадом и его отцом выпили по рюмке сурового коньяка "777", закусив шницелем и салатиком. Повторили. Отец ушел с застывшей улыбкой на большом лице - он был элегантен и хорош собой, чуть сутуловатый, уверенный, худой человек в распахнутом пиджаке с волосами не тронутыми сединой, несмотря на наличие взрослых детей.

Азрад налил им по бокалу "кока-колы" из полуторалитровой стеклянной бутылки. Это было время, когда кола продавалась еще в стекляной посуде как на своей родине в США, так и на Ближнем Востоке в Израиле, давнее было время. Вкус этой ледяной жидкости на свадьбе сестры Азрада Боря запомнил. Он помнил как ребята охранники налили ему ледяной колы в австрийском замке под Веной. Боря играл с ними в футбол в огромном коридоре ночью, обратив внимание на недостаточное владение мячом этими парнями, на их неловкое пыхтение и прочие подродбности. Потом все пошли в комнату отдыха и старший из них приволок бутылки с колой, бананы и первый стакан налили Боре как отличившемуся. "Ты иди сразу в команду, в Петах-Тикве большой футбол", - сказал один из ребят Боре по английски. "Хорошо", - сказал Боря, удивляясь невероятному вкусу напитка.

За свадебными столами рядом с ним и Азрадом, парни, которые учились вместе с женихом, смеясь жевали шницеля и другое праздничное съестное добро.

Часов в 12 ночи дядя Азрада отвез их обратно на базу. В дороге дядя Азрада пел что-то из псалмов, переделанное на современный мотив в стиле "тяжелого рока" безвестным оранжировщиком. Он отпускал руль, хлопая в ритм в ладоши. Его голова, несколько геометрической формы, двигалась с песней вперед и в сторону и обратно к плечам. Скорость движения автомобиля была в районе 80 километров в час, дорога была узкая, с поворотами, но страшно не было, хотя пару раз только верховный Хранитель выворачивал руль этой легкой машины в другую сторону от глубокого кувета. "Еще не время вам, господа", - как бы говорил он без выражения.

Дядя Азрада был совершенно трезв, ну, может быть выпил пару раз по полстакана араку. Ему было весело дяде Азрада, по жизни. Боря видел такое впервые.

В пять часов тридцать минут утра дежурный по взводу сказал в их палатке, что надо вставать. Боря проснулся сразу, хотя цветной сон, крутившийся всю ночь, почему-то под бешеные ритмы рока, предвещал ему большие сексуальные удовольствия с обладательницей как бы лакированных анатомических прелестей у которой не было лица. То есть понятно было, что лицо у нее есть, но на данный момент, в борином сне, лицо ее было у нее не главным для него. Поступательное движение женщины было неуклонным и последовательным, она не уступала солдату почти ни в чем. Ну, может быть, немного в мощи.

Без сожаления Боря все прервал, будучи взрослым сильным человеком и включился в процесс энергичного одевания и сборов. Куда-то пошли строем в темноте. Ротный в стороне изредка посвечивал сильным фонарем. "Эх, - сказал кто-то неподалеку, Боря не понял кто, - а ведь какая жизнь совсем рядом, эх".

Вздоха за этим словами не последовало, только ночной тяжкий шаг по холодку.

- Полная тишина в колонне", - сказал ротный. "И ноги поднимайте, солдаты", - добавил он через минуту находясь в другом месте, тоже не самое сладкое занятие быть ротным на курсе молодого бойца, если вдуматься.

На исходе шестой недели курса молодого бойца Боря был одним их немногих, кто еще не был дома в увольнительной. За исключением того свадебного вечера, конечно. Азрад, как потом Боря узнал, специально обратился к ротному и сказал, что "это непорядок, несправедливость и что русского нужно пустить домой". Других, так называемых, "русских", кроме Бори, в их роте не было. В пятницу утром Боря в 8 утра после построения был отпущен с увольнительной бумажкой, так называемым "пасом", домой. В 10 утра в воскресенье он должен был предстать перед взводным на базе "номер 80" вернувшимся, молодым и красивым, как сурово сказал ротный, который был сыном фермера, разводившего где-то неподалеку курей..

Боря вышел за ворота базы навстречу новому привычно сильному солнцу и сразу же подошел автобус на Тель-Авив. Он сел в него, народа было немного.

Боря занял место у окна на предпоследнем сиденье и посмотрел. По проходу качаясь шла та зеленоглазая, круглолицая солдатка, которая говорила с ним в столовой и которую звали Яара, что значит Лесная. Она засмеялась, увидев знакомого и подсела к нему, поставив сумку у ног. Боря заметил как под этой девицей с узкими плечами весомо подалось сиденье. "Ого-го", - подумал он с уважением, потому что было за что уважать ее и помимо этого, но с этим подавшимся под нею автобусным сиденьем, уважение у него к ней возрастало прогрессивно, в смысле, в прогрессии, да,и вообще

В Тель-Авиве они сошли на автобусной станции без 20-ти 10 утра. Неожиданно солнце скрылось в тучах, что можно приравнять в августе к крушению климатических основ Палестины.

У Бори было 100 лир из тех 150, которые ему выдали в военкомате в день призыва. Большие купюры. Большие деньги. Вообще, после советской, порочной бедности, Боре казалась здесь жизнь избыточной. Еще поговорим на эту тему, если будет возможность.

Они зашли в кафе в сером двухэтажном здании, где тогда со входом с торца находился спортивный магазин. Хозяин не спрашивая подал им блюдо с крупной, только что снятой с грядки, желто-красной крепкотелой клубникой. Они начали сразу есть ягоды, которые не надо было выбирать - они были как на подбор, ягоды молодой клубники с плантаций в районе свалки в Хирии, у шоссейного перекрестка на Ашдод.

Они сидели друг против друга и медленно ели, глядя в глаза, как пелось в советской курортной песне, "напротив". Хозяин кафе грузно уходил на кухню, странно поднимая колени при ходьбе, возвращался, делал кофе новым посетителям, потом пыхтя разбирался с тесемками фартука. Боря сообразил, что у этого человека протез правой ноги с которым он обращается неуклюже, никак не привыкая.

Радио играло песни длиннорукого, похожего на опасное насекомое, рокидола тех дней. "Я люблю тебя Леа", - говорил певец под музыку и Боря кивал в знак согласия с ним. Он уже как бы выпил, как бывает, запьянел без вина. Яара смотрела на него изучающе, как ему казалось. Она не смущалась ситуации, несмотря на молодость. А может быть благодаря молодости она была так уверена, непонятно.

- Хозяин, дайте нам кофе и чаю, пожалуйста, - сказал Боря, - чаю с мятой, если можно И шоколадного мороженого к кофе.

Он уже многое знал про вкусы в этой стране.

Девушка наблюдала за ним с интересом. Она была младше его лет на 9, по бориным подсчетам, взгляд ее был взрослый, веселый. "Не соскучишься с нею", - вдруг подумал Боря. Девушка зевнула, прикрыла глаза, уж какая там любовь, когда спишь по четыре часа в день.

- Давай поедим чего-нибудь, вон шакшука есть, - сказал Боря ей.

Яара сонно кивнула, ее разморило, казалось вот сейчас она заснет. Хозяин, ступая неловко как прежде, принес на подносе две тарелки с шакшукой - такое блюдо с запеченным в овощах яйцом - хлебницу с нарезанным белым хлебом, очень свежим на взгляд и прикосновение - салат, острую приправу, зхук, по названию, нарезанный лук, политый лимонным соком, оливковым маслом и посыпанный барбарисом, "суммаком", по арабски. Что суммак - это барбарис Боря узнал позже от знакомого русского хозяина продуктового магазина.

Они замечательно поели, потом хозяин принес им кофе в маленьких чашках. Боря заметил, что Яара спит. Закрыла глаза и спит. Он показал жестом хозяину, чтобы тот прикрутил радио потише.

Минут 15 Боря пил кофе, поглядывая на девушку, лицо которой было покойным и бледным. Потом она разом открыла глаза и улыбнулась Боре, показав чудесные бело-матовые влажные зубы и тут же поняв, что он сидит напротив и смотрит на нее необязательно.

- Мне надо ехать, Борис, а то я засну здесь, - медленно сказала она, растягивая в улыбке рот, - мы еще увидимся, у нас ведь есть время?

- Какое время? Какое время? - всполошился неожиданно для себя Боря, - кто это тебе сказал? У нас нет времени совсем.

Он просто запаниковал, этот крупный, крепкий взрослый парень, испугавшись, что она сейчас возьмет и уедет в свой южный город на море, на белый пляж, заполненный уверенными культуристами и смуглыми сексуальными гангстерами с личными машинами, мышцами, деньгами, совершенным разговорным и письменным ивритом, энергией и прочими достоинствами. Вот в Питере он никогда так не боялся расставаний с девицами, видно просто время такое пришло для него сейчас. Наоборот было в Питере, в известном смысле.

Девушка взяла его руку на которой не было часов со стола, прижала к груди и сказала, не поднимая глаз:

- Не бойся ничего, я с тобой всегда, никуда от тебя не уйду. Я знаю, что ты волнуешься. Не делай этого, потому что я и так твоя, понимаешь?!

Боря был потрясен ее словами. Она была естественна, взросла, серьезна. Она удивила его в очередной раз.

- Ты хочешь уйти сейчас? - сказал он. Не то чтобы он ей не верил, он ей верил не совсем и как женщине и как человеку, который думает на другом языке. Он ведь, Боря, понимал тогда, в то время, в основном глагольные формы. Невозможно полностью верить человеку, понимая только произнесенные им глаголы, да и то не все. К тому же Боря приехал из Советского Союза, и тот кто понимает что это значит, тот все поймет и так. Советский Союз - такое специальное государство, которое выращивало особых людей, обаятельный и наивных, странных и беззащитных, всегда готовых к уличному бою и опасных, способных на многие поступки, которых от них ждут другие люди.Такая огромная русско-советская богадельня.

Теперь этой страны нет. Уроженцы СССР доживают свои годы по углам, играя скромные роли в чужой жизни, умеренно демонстрируя вышеназванные качества - наивность, обаяние, опасность, боевитость, хитроумие, потому что показывать их явно стало не слишком прилично в обществе. Советский Союз вышел из моды, также как и выкрики его граждан в ресторанах типа "человек", "приглашаю всех", "пошли вы все...", "душа у меня болит, сука" и так далее.

Боря помнил много вещей из своей прошлой жизни за границей. Иногда сам себе удивлялся, что через столько лет помнит это. Например, он помнил скрип колготок инспектора ОВИРА Валентины Петровны, когда та сдвигала колени привычным движением привлекательной одинокой женщины. Про ее одиночество Боря придумал, конечно, и наверняка ошибочно, потому что он всегда ошибался во всем, что касалось женщин. Он помнил запах духов бригадирши Розы Ибрагимовны у которой он работал грузчиком на хлебозаводе. Помнил дух свежего хлеба, ящики которого он выволакивал длинным крюком на морозный воздух. Помнил выражение лица своего товарища по детству и школе, которому сказал о том, что уезжает из СССР навсегда. Парень этот делал какую-то странную и довольно бессмысленную карьеру в организации, называвшейся комсомолом. Что значит комсомол Боря сегодня прочно забыл. Он помнил как Валек, по кличке Бах, пел под гитару в их парадной томительную песню со словами "... там были девочки Маруся, Роза, Рая и ихний спутник Костя-шмаровоз...", прихлебывая крепленое молдавское вино из горлышка темной бутылки. Помнил сиреневые следы от этого вина, которые шли вниз по его шее к мощной ключице рабочего человека, находящегося "на временной мели" как сам Валя говорил участковому дяде Коле. Помнил, как Валя снимал меховую шапку с упавшего пьяного, который забрел к ним во двор и упал у тротуара в свежевыпавший снег. Помнил как ему открыла входную коленкоровую дверь Наташа, дочь своих родителей, которую ребята называли "биксой" и отступая перед ним в глубь коридор шептала ему: "Понимаешь, Боренька, я тут раздеваться начала, переодеться, а тут ты звонишь" и заглядывала через плечо, нет ли кого. Помнил цвет ее кожи и электрический атлас бедер и позванивавшие от странного напряжения соски большой, твердой на ощупь, груди.

Да, мало ли что еще помнил Боря, а?

Он помнил как зубной врач по имени Александра Викторовна, полная, немолодая еврейка, вроде бы приехавшая из Колымы заядлая коммунистка, громко говорила своей коллеге по кабинету про бориных родителей: "Ну, как вы не понимаете, Алевтина Анатольевна, это же дикари, сущие дикари, они не верят в разум, в образование, в прогресс, в мир, в интернационализм, они верят только в дедовские сказки о Моисее, мессие (она произнесла - мошиах), зачем им проверять зубы детям, когда у них бог небесный все решает и хранит их"... Злая была тетка Александра Викторовна, не боялась ругать евреев и их манеру жизни своим нееврейским друзьям и коллегам. За это ее уважали, как рубящую правду-матку с плеча даму, всем несмотря на ранги. Ее ценили все клиенты, как врача с прекрасными руками целителя, "совсем, представляете, не больно, ну, нисколечко", но может быть она, тучная тетка с золотым передним зубом, и правда, хорошо лечила, кто знает, и ее слава была справедливой, кто знает!?

Он помнил запах пергамента, когда отец разворачивал свиток Книги в доме умершего старика, его друга по молитвам. Он помнил как отец разглаживал ладонями морщинки на полях текста, как вглядывался в нарядные буквы. С ними был еще один дядька, еще один приятель отца, лысый молчаливый человек, который поцеловал дрожа панбархатный чехол свитка, шитый золотом. Зеркало на трельяже в комнате было завешано зеленой скатертью с витыми кистями по углам.

Отец осторожно снял свиток с советского лакированного платяного шкафа, перехватив Книгу как грудного ребенка. Как это ни странно, но пыли набралось очень мало на свитке, если это только что-либо значит. Вот только зачем тогда отец взял с собою Борю, тот сейчас уже этого не помнил как ни старался. Он помнил, что отец и дядька были в шляпах, а на нем самом была дачная тюбетейка с узбекским ярко-желтым по поверхномти узором.

Он помнил, как отец шел с Книгой, держа ее на руках, как грудного ребенка, с торжественным лицом, вступал во владения рослого таможенника в день их отъезда из СССР.

От напряжения шляпа отца сдвинулась набекрень и по белому, нерусскому лицу его текли капли пота.

Боря шел рядом с какими-то авоськами, в которых мать сложила лекарства для себя и отца. Она считала, что Боре лекарства не нужны и оказалась тогда права. Возле лекарств находились три бутылки водки, которыми мать намеревалась одаривать "служивых" как она говорила. "Они тоже люди, и у них есть душа", - говорила мать, большая гуманистка и интернационалистка. Через семь лет после этого дня она говорила Боре, который собирался на службу резервистов, на месячный сбор: "Ты, Боренька, будь помягче с ними, помни, что и у Ахмеда есть мама, папа, дети". "О чем ты говоришь, мама, кому нужны твои Ахмеды", отвечал ей Боря, человек очень далекий от жесткости в том виде как ее понимала мать. Он вообще был мягким человеком, этот Боря.

Но тогда Боря с любопытством и тревогой смотрел как отец заходит, наступая сверху на незнакомый пол сильными ногами пешего ходока, в отсек к таможеннику. Он очень волновался и боялся этого момента, отец, но все сошло. Таможенник любезно сказал ему: "Садитесь, отец" и тот, не выпуская свитка из рук, тяжело приземлился на скамью. Мать зашла за ним следом и села возле него. Последним из их семьи зашел Боря, которому места не нашлось и он встал подле, облокотясь о поручень.

В отсеках возле них шел нервный разбор багажных мест людей, уезжавших на

постоянное место жительства во враждебное тогда СССР государство Израиль. Таможенники действовали довольно энергично и даже азартно. Враги народа пытались возражать, но у них не получались возражения, у них ничего не получалось.

И только Боря тихо говорил с "их" кудрявым таможенником, который был выпускником филфака, с испанского отделения, который не нашел другой работы кроме этой. "Да, вы понимаете, дети, семья, кормить-то всех надо, понимаете? А тут оклад, надбавки, понимаете?" - почти жалобно говорил этот человек и Боря кивал, что конечно, о чем речь, если такая жизнь гадская. "Но пассаран", - сказал он этому парню и тот улыбнулся. Боря хотел спеть еще свое любимое "Бе са ме, бе са ме мучо", но оставил эту мысль как лишнюю. Что петь-то?

Погода была замечательная, майская, прозрачная, какая может быть только в Ленинграде.

Мать захотела что-нибудь подарить таможеннику и сказала об этом отцу. Тот не ответил ей, но Боря шепнул, что это неправильная идея. Но мать все-равно извлекла бутылку "московской" водки из бориной сетки и поставила ее на пол у ножки скамьи, шепнув таможеннику "для вас". И отвернулась, будучи опытной советской подпольщицей. Таможенник неожиданно для Бори кивнул и ногой отодвинул бутылку глубже под скамью. А что такого, мы что не люди, а?!

Через минуту, когда Боря уже забыл о происшедшем, таможенник довольно громко сказал всей их семье "спасибо". Большое человеческое спасибо, так сказать, от таможенной службы СССР и от себя лично. Он был замечательным человеком этот парень и то, что Боре удалось тогда довести отца и мать в целости и сохранности в Иерусалим много "вины" этого кудрявого испанского филолога. Да, и отец вроде замолвил за русского служивого словцо перед Создателем, еще в самые первые дни своих яростных молитв и просьб. СССР был тогда суровой страной и все нуждались в защите тогда, да, и сегодня тоже, если подумать.

- Давай я тебе вечером позвоню, или лучше ты мне, потому что очень дорого звонить в другой город, отец будет ругаться - он экономный крестьянин, а ты ведь можещь со службы, а? - сказала она, держа его руку в своей.

Боря кивнул, что да, сможет позвонить. Он получил от армии разрешение на подработки в отпусках, потому что ему надо было помочь старикам-родителям жить. Боря работал в охране министерства и всегда, когда он приходил, хозяин тут же давал ему выгодные ночные смены, которые оплачивалсь по тройной ценею

- Я позвоню вечером, - сказал Боря. Потом он еще смотрел через окно как она шла к открытой автобусной платформе на южное отправление. Весь автовокзал в Тель-Авиве был тогда под открытым небом, было суетно и многолюдно, воздух в котором жили люди был как бы приподнят над асфальтом и казался стеклянной расплавленной массой. Выходило что люди как бы входили в стекло и выходили из него. Так произошло и с Яарой. Она вошла в это жидкое стекло, встала в очередь к кассе, потом обернулась к Боре за окном кафе и кивнула ему с серьезным лицом.

- Хорошая какая, девушка, - сказал хозяин, - ты ее не упускай, "русский".

- Постараюсь, - пробурчал Боря, которому не нравилось такое внимание к его девушке со стороны других посторонних людей. Да и запанибратство местное, которое многие называли демократизмом и открытостью души, не вызывало у него теплоты. И потом, чего он наблюдает за чужой жизнью, наблюдатель...

Но Боря не продемонстрировал хозяину кафе своего недовольства никак, потому что решил по приезде в другую новую страну, стараться не обижать людей зря, недоверием и отсутствием доброжелательности. Он, вообще, Боря принял много решений по приезде, с удовольствие выполняя часть из них и с еще большим удовольствие нарушая другие.

Ее автобус отъехал переполненный, в окнах видны были чьи-то взволнованные

лица, только Яары не было нигде, и Боря пошел к своему иерусалимскому, на платформу номер один в глубине стоянки. Там было столпотворение, но Боря разобрался с билетом, с очередью, сел к окну и как только тронулись немедленно заснул - все же он очень устал в свои 27 лет не спать полтора месяца и нагружаться физически и нервно каждый день до отказа.

Как это ни странно, но спал Боря без снов, как в землю провалился. Проснулся он от осторожного толчка в плечо его соседа, доброхота с пластиковой корзиной. Сосед, бодрый человек, сильно сказал Боре:

- Давай, давай, вставай солдат, Иерусалим за окном, столица мира, приехали.

Дома он еще спал, ел и опять спал. Мать сказала ему что он похудел, возмужал, окреп. "Мне между прочим 27 лет, мама", - отвечал Боря. "Боже мой, как ты ничего не понимаешь в жизни", - отвечала она.

Ночью он вышел на работу по охране. Позвонил Яаре и та сказала, что ждала его звонка. Сейчас идет увидеться с ребятами из школы, по пятницам все собираются, приходя из армии, у Алона, "у него большой дом и сам он, очень хороший парень".

- Что за Алон? - спросил Боря подозрительно.

- Мы выросли вместе, - сказала Яара, - мы все выросли вместе, я, Рафи, Игаль, Яков, Яэль и все другие, понимаешь?!

- Понимаю, - сказал Боря. "Я у нее схожу за всех других как видно", - подумал он.

- Ты не думай и не волнуйся, - сказала девушка.

- Я не думаю, я не настолько псих, - сказал Боря.

Он просто был влюблен в эту женщину и потому контролировал себя с большим трудом.

Назавтра она приехала к вечеру в Иерусалим. Он встретил ее на автовокзале и они на такси поехали к его товарищу, жившему на окраине города.

Там в стандартной квартире на четвертом этаже в доме без лифта они провели вместе ночь с субботы на воскресенье. Это был дом бориного приятеля Миши, который служил в полиции, был семейным человеком. Кличка Мишина была "газвода", в смысле, газированная вода, но парнем он был неплохим, добрым, а что говорлив и любопытен, так это бывает и с другими людьми. Можно было это пережить. Боря знал людей с подобными пороками несколько вокруг, но все они были хуже Миши.

Они поужинали вчетвером в мишиной гостиной, выпили бутылку коньяка "Экстра-Файн", привезенную Борей, посмотрели телевизор с черно-белым изображением. Новости говорил тогда тот же человек, что произносил их и 25 лет спустя. Да и новости были почти схожие через 25 лет, только диктор этот постарел, что заметно было по складкам кожи на его шее. Так-то он был хоть куда. По слухам, его настоящее имя было Рейнгард или что-то в этом роде. Приехав в Палестину с родителями от нацистов человек записал себе еврейское имя в паспорт репатрианта, что практиковалось в этой стране одной коренной национальности.

Яара посматривала на него с другой стороны стола, куда ее посадил хозяин. Взгляд ее зеленых глаз был зависим и это нравилось Боре. Вместе с тем девушка эта была все же неуловима, казалось вот она твоя, а на самом деле нет, ничья. Или это только казалось!?

Трезвость ее была кажущейся, вот это Боря понимал отчетливо, это было для него очевидно.

Коньячный напиток закусывали вареной картошкой с маслом, посыпанной укропом и копченой скумбрией дивного вкуса. Рыбу эту совсем недавно начали коптить два "русских" умельца на фабричке под Иерусалимом. Если вам везло, то вы могли увидеть и учуять через дымок вкус копченой рыбы, когда один из хозяев выкатывал из коптильни стойки с развешанной по проволоке блестящей от жира рыбой. Дух этот немедленно гнал в магазин за бутылкой, и не одной. И так и было, то есть бежали за бутылкой в соседнюю лавку к достойному во всех смыслах арабу-хозяину, который повторял слово "баба", улыбался и пытался стать близким человеком. Например, он не брал денег за черные оливки из раскрытой бочки. Ни за что. Даже неудобно было и потом люди уже перестали брать у него маслины. "Что-то ты Фарид не по делу денег не берешь" - сказал хозяину однажды выпивший Миша. Мухаммад ответил на иврите, что "да, баба, да, я доволен".

Но речь не о Мухаммаде и не о его бесплатных и замечательных по вкусу маслинах.

Речь идет о девушке с тугим животом, с литой украшенной грудью, с узкими плечами и сильными ягодицами, с совершенным лицом еврейской царицы, уверенной в себе до победительной улыбки, с высокой ступней, созданной для открытых туфель на каблуке, с податливой талией и длинным бедром бегуньи через барьеры на дистанциях от 80 до 100 метров. Но она не выглядела спортивной чемпионкой, к счастью, отсутствовал в ней характер того человека, который создан для пьедестала почета. Хотя и асоциальным человеком ее никак назвать было нельзя.

Несмотря на все свои физические данные Яара была неопытна и даже наивна, чем очень удивила Борю. "А я-то думал?" - подумал "русский" друг Яары, смотря на ее сонный профиль на его плече. Он погладил ее по голове и тоже заснул, потому что переволновался за эти дни, потому что устал, да и потому, что было уже 3 часа утра на фамильном Мишином будильнике марки "Заря", отбивавшем советские часы и минуты в неколебимом ритме стокатто, и уже совсем скоро надо было им вставать, чтобы успеть на автобус в 6-ть 23-и до Хадеры.

Так это началось тогда. Утром в темноте она пошла в ванну, надев на левую сторону его футболку, доходившую ей до колена. Потом они попили быстро чай в кухне с мишкиной заспанной женой, чему-то фыркавшей и доброжелательно хмыкавшей с утра.

Потом они бежали на остановку 25-го автобуса, ходившего в этот час редко. Яара была свежа и смешлива, бежала вприпрыжку. За чаем пронзала Борю несколько беспомощным взглядом, что удивляло его и говорила вполголоса: "Хочу быть снайпером". Боря переспрашивал, потому что не знал этого слова. Он вообще, многого не знал.

По дороге из мишкиного дома их подобрал осторожно выруливавший с соседнего двора направо и вниз "форд-эскорт" зеленого цвета, который довез их, аж до Нетаньи. В дороге она заснула откинув голову и он опять удивился ее детской ботичеллевой коже на скулах и шее.

От Нетаньи было уже близко, 20 минут езды на автобусе. У входа на базу они расстались легко коснувшись друг друга и вошли в ворота мимо часовых индифирентно, как с трудом знакомые люди. Яара пошла к женским палаткам, оглянулась два раза, но Боря шел с парнями из роты и смотреть ей вслед ему было неловко. Потому он пропустил ее почти тревожный и собственнический взгляд себе в спину. Благо спина его была широка.

Ротный выглянул на Борю из штабного строения и кивнул, что "заметил тебя солдат и вполне доволен твоей точностью и обязательностью". Потом он скрылся и кудрявая деваха в гимнастерке неожиданно спросила Борю: "Как твое здоровье, мужик?" Она сказала, конечно, "мужчина" и оглядела его как взрослая и бывалая, хотя выглядела издали совсем подростком. Всего было при ней с избытком. Она остановилась подле Бори сбоку, поправила прическу и сказала: "Тебе иврит надо учить, мужик, обязательно надо тебе выучить иврит, хотя и так тоже хорошо". Пестрая лесная бабочка натужно кружилась над ее крепкими, литыми плечами, заходя и так и этак, ища где бы присесть. Потом бабочка передумала приземляться, хотя место для этого на плечах женщины было, ох, было, и улетела, в застывающем как огромная глыба прозрачного льда, воздухе, в глубину поляны, роняя пыльцу с крыльев.

Солдатка плавно развернулась, она все делала медлительно и плавно, смущая младших и старших офицеров штаба и не только их, своими движениями, и ушла, посмеиваясь и покачиваясь, как распашная спортивная лодка у берега. Должность ее в штабе была секретарь батальонного командира и ребята говорили о ней разное, разглядывая ее издали и вблизи, когда получалось перейти на сближение. Нашел ее комбат на базе призывников, отбив девушку от цепких старшин ВВС, которые всегда хотели быть первыми. Одевалась она всегда в армейскую форму на размер больше необходимого и с удовольствием медленно жила в ней.

В палатке Азрад сказал Боре, что сегодня будут стрельбы и попутное метание гранаты. Боря подумал, что не все понял, но переспрашивать не стал, "сделаем что скажут", - подумал он как настоящий солдат первого года службы. Тело у него замечательно ныло и он часто вытягивал в струну свои руки, ноги и плечи, до отказа напрягая мышцы спины. "О-хо-хо", - думал Боря беззвучно, счастливо смеясь. Никаких картин он не видел, даже закрывая глаза, только чувствовал счастье и все.

"Отпуск оправдал себя?" - спросил Азрад без насмешки.

- Еще как оправдал, я этого не заслужил, - сказал Боря.

К берегу моря рота добралась к трем часам дня. Ротный построил всех на вершине 20-метрового вертикального спуска к морю. "Вот из окопчика каждый бросит вниз боевую гранату номер 26-ть, - сказал он. "По очереди, не торопясь и не суетясь, не опаздывая, ать", - приказал ротный. Было жарко так, что пот на лицах высыхал немедленно. Один за другим ребята подходили к окопу, спускались вниз. Ротный ждал их с нейтральным выражением сухового лица. Его фамилия была Царфати. Гранаты, брошенные солдатами, без особого замаха, взрывались через 4 секунды внизу с глухой мощью.

- Давай русский, покажи мощь, добрось-ка вон до туда, - сказал ротный. Не то он подсмеивался, не то был серьезен, Боре было не понять. Он отцепил гранату от пояса, вырвал левой рукой чеку, как показывал сержант на занятии и волнуясь отвел руку назад. Царфати взял его за запястье колючей ладонью лениво выговорив не без угрозы: "Не торопись, русский, как жизнь твоя проходит?"

- Моя жизнь проходит в соответствии с армейскими законами, - сказал Боря холодея. Фразу эту он разучил с Азрадом на досуге на всякий случай. И вот она сгодилась.

- Ну-ну, - Царфати посмотрел на Борю с некоторым интересом. Руку борину он держал, по возможности, подальше от себя.

- Хорошо, давай, - сказал Царфати. Боря бросил гранату с трудом разжав руку с прямым локтем. Если бы не холодный ужас от проиходящего, то все это могло бы быть красиво - метание 754 граммового граненого предмета прямой рукой на фоне оплывшего огромного солнца и медленно шевелящегося зелено-синего моря, ах!

Неплавно и стремительно, пролетев метров 50-т, граната взорвалась внизу у самой кромки моря. "Ба-бах", - донесся до них звук.

Белый дым с огненными брызгами украсил Борин поступок, совершенный в приказном порядке в рамках армейской, как говорится, службы, имеющей большой смысл и содержание.

Все-таки Боря был в избыточном возрасте для всех этих дел, это он ощущал вместе с довольством от событий последних часов и дней.

После метаний рота переместилась в улучшенном настроении на стрельбище метрах в 500-х от моря. Боря стрелял неожиданно кучно, поразив мишень всеми 30 выстрелами - 10 стоя, 10 с колена, 10 лежа.

Царфати подозвал его после стрельб, посмотрел исподлобья, как на злодея, и спросил: "На курсы снайперов хочешь пойти, "русский солдат"?"

Боря уже знал как звучит на иврите слово "снайпер".

"Да, - сказал Боря, - очень".

- Ну, посмотрим. У тебя родственники там, в твоей стране есть? Прямые родственники...

- Есть родственники там, есть родственники здесь, - сказал Боря. Он опасался этого Царфати, наверное, справедливо опасался.

- Ладно, иди пока, солдат Берг, - сказал Царфати. Он отвернулся со скучающим видом, давая понять, что этот солдат ему надоел. Царфати этот был самодуром, по должности и по жизни. Но офицером он был хорошим, в штабе были им довольны, по слухам.

Боря отошел к Азраду, который ждал его неподалеку, стряхивая песок с формы, налипший после стрелкового положения "лежа".

- По живым людям нужно будет тебе стрелять, Борис, - сказал Азрад неожиданно.

- Нельзя думать об этом, не думай об этом никогда, - сказал Боря уверенно. Он научился так говорить еще раньше, прочитав похожую фразу, кажется, в советской военной книге. Эту фразу написал или писатель Симонов или писатель Ананьев, или похожий на них судьбой другой писатель такого стиля и плана. Если можно и уместно здесь говорить о плане, конечно.

- Я ничего, ты видал когда-нибудь выходное отверстие после автоматного выстрела, - что-то его занимало, Азарда.

- Видал, - соврал Боря. Что-то в американском фильме он наблюдал, густо залитое псевдокровью. Неприятно, волнительно, азартно, увлекательно - так он это запомнил.

- Это рваное отверстие размером с обеденную тарелку, - сказал Азрад. Лицо его не изменилось, но демонстрировало волнение.

- Щелкаешь издалека по каким-то червячкам, там же оптика, - вяло сказал Боря. Этот разговор был тяжел для него, не в масть настроению.

Он видел передвигающиеся в тумане тени, которые поражал как цели в тире - похоже на живых, конечно, но выглядит как аляповатый, неумелый рисунок половой изжелтой краской алчного продавца выстрелов.

- Я тебя не отговариваю вовсе, я тебя предупреждаю, ты ведь репатриант и знаешь не все, - сказал Азрад и отошел в сторону. Боря вдруг прикинул, что

стрелял бы увлеченно и почти радостно по неизвестным врагам. Он не смутился этой мысли. Но Азрад его удивил.

Из снайперской школы для репатрианта Берга тогда ничего не получилось. Позже, когда он думал об этом, то сожаление о происшедшем носило какой-то чуть ли не юмористический, легкий характер. Он знал, что ничего бы не останавливало его перед выстрелом, что он нажимал бы на курок азартно и уверенно, тихо выдохнув воздух из себя. - Зло есть продолжение добра, - говаривал в Питере его знакомый.

Борю наверняка бы хвалили за отличную службу и может быть даже отметили бы в приказе по части или поощрением. Но, видно, не судьба.

Понять тогдашнее поведение Азрада Боря не мог и через много лет. Это было необъяснимо, он сам был необъясним, удивителен, Эльдад Азрад.

Борю всегда занимало таинственное слово оптика, появившееся в его сознании тогда неизвестно откуда. Он прикрылся этой "оптикой" как щитом, от Азрада. Так с ним бывало и до этого и после. Вдруг появлялись слова, которыми он никогда не пользовался, и он спасался ими, защищаясь, отбиваясь от другого мнения и нападок.

На полпути к базе, уже солнце катилось за спиной в море, к колонне подъехал урча как сильный кошачий зверь штабной джип с усатым сержантом-шофером и Керен, которая утром говорила с Борисом. Царфати подошел, сел в машину и уехал. Что-то там крутилось в штабах и умах, но Боря не знал что. Он был не любопытен.

Джип с Царфати и Керен поднимал легкую пыль на грунтовой сухой дороге, еще раз опровергая известное сакраментальное утверждение, что чем слабее машина, тем быстрее она едет. Джип был очень силен и ехал быстро, водитель его сдерживал скорости, чтобы не упасть и преевернуться.

Вечером на ужине, проходившем в почти тишине, объемной и гулкой, Боря почувствовал жуткую усталость, то что называется в книгах скованностью рук и ног. Он попил чаю, вышел на воздух. Дышалось замечательно. Возле клумбы у входа на базу скосили газон и запах сухой травы, смешанный с духом апельсиновой